Оценить:
 Рейтинг: 4.5

Проклятие изгнанных

Жанр
Год написания книги
2013
Теги
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 12 >>
На страницу:
5 из 12
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
– Уак-ква! – вскрикивала дочь.

– У-уу! – гудела Кома, пытаясь успокоить ее. Делала она это больше из-за того, что издаваемые крохой звуки добавляли внутренним ощущениям кошмарности.

Чей это был ребенок, ни она, ни, тем более, Колька не знали. Вернее, то, что девочку родила Кома, было понятно, но кто ее отец, оставалось загадкой, и, наверное, останется ею навсегда. В каждодневной свалке разгоряченных очередной дозой людских тел участвовали десятки районных наркоманов обоего пола. Половина их принадлежала к мужским особям, по крайней мере, внешне. И где-то треть еще не до конца утеряли репродуктивную способность. Уму непостижимо, что у Комы вообще смог кто-то родиться. Нет, врожденных недостатков и отклонений у нее не было. Еще пять лет назад хрупкая, с большими голубыми глазами Ковалева Татьяна Сергеевна встречала вместе с выпускниками столичных школ рассвет первого дня взрослой жизни, даже не подозревая, что он же станет и ее закатом. Мама не могла нарадоваться успехам дочери, поступившей в престижный вуз, и делала все, чтобы она ни в чем не нуждалась. Все чаще в доме появлялись развеселые компании, а в холодильнике надежно прописалось пиво и разного рода алкогольные коктейли. Ко второму курсу их сменили более тяжелые напитки, а Танечка уже узнала стоимость услуг врача-нарколога. Виня во всем напряженную учебу и стремительный темп жизни, мама продолжала вкалывать на трех работах и закрывать глаза на новые пристрастия дочери. Так, энергетические напитки объяснялись необходимостью посидеть над учебниками ночью, а таблетки – улучшить качество мыслительного процесса на сдаче сессий и зачетов. Постепенно, сама того не замечая и уверенная в том, что в любой момент может начать все заново, Таня «села на иглу», вылетев за неуспеваемость с последнего курса университета и превратившись в Кому. А в конце весны у нее «завис» Колька. Тогда она уже была беременной.

Кому увезли в родильный дом с улицы. Она была под кайфом, да и не собиралась еще рожать на седьмом месяце. Хотя, возможно, она вообще не собиралась этого делать. Уже утром Кома сбежала из больницы в казенном халате за очередной дозой, прихватив с собой два телефона соседок по палате. Кражу женщине простили из-за сложных обстоятельств. Дочь, натренированная бороться за свое существование с самого зачатия, росла на удивление крепким ребенком. Но было у нее три недостатка: она иногда кричала, хотела есть и еще ходила под себя, поскольку добраться до туалета в месячном возрасте самостоятельно пока не могла, чем сильно раздражала молодую мамашу.

Колька вновь вернулся в реальный мир и с удивлением обнаружил, что у кроватки уже никого нет. Каким-то чудом материнскому инстинкту, вынужденному в наше время приспосабливаться под непредсказуемый норов алкоголичек и наркоманов, удалось отправить Кому на кухню, чтобы приготовить смесь. Благо подруги-наркоманки попутно с кодеиносодержащими препаратами покупали в аптеке на сдачу детское питание.

Колька ощутил новый прилив страха. В какой-то момент ему показалось, что по внутренностям провели кисточкой под напряжением. Воздух вдруг застрял в легких, а сердце замерло. Он резко сел, но тут же упал на правый бок. Прислушиваясь к своим ощущениям, закрыл глаза, и в голове сразу словно что-то лопнуло, а по телу пробежала волна неприятного жара, оставив за собой липкий и мерзкий пот.

– Кома! – позвал он и, не дождавшись ответа, снова повернулся на другой бок: – Надо что-то делать…

– Снимать штаны и бегать! – огрызнулась девушка, каким-то чудом вновь оказавшаяся у детской кроватки.

Ребенок уже не плакал, а жадно чмокал грязной соской, надетой на немытую бутылочку. Покормив дочь, Кома попыталась выпрямиться, однако, ухватившись руками за край кроватки, так и осталась стоять, согнувшись.

– Кумарит меня! – простонал Колька и сгреб под себя простынь.

– Не тебя одного, – выпрямилась, наконец, Кома.

– У-ух! – содрогнувшись, попытался сесть Колька.

– Чего стонешь? – взорвалась она. – Иди, придумай что-нибудь! Еще немного, и загнемся.

– Может, придет кто? – с надеждой посмотрел он на нее.

– Кто к тебе придет? – продолжала злиться Кома. – Все на нуле…

– И что ты предлагаешь? Идти убивать?

– Кого ты сейчас сможешь убить? – расстроенно проговорила она. – Может, твои в долг дадут?

– Мать, что ли? – не удержался Колька и разразился отборными матами. – Ты чего несешь?!

Ольга Васильевна Лизунова так же, как и ее чадо, вела асоциальный образ жизни, но, в отличие от него, считала себя своего рода интеллигентной верхушкой айсберга маргинальной части общества, плавающего в мутных и зловонных водах грехов, потому как предпочитала убегать от действительности с помощью старой русской традиционной водки. И не беда, что Ольга Васильевна давно забыла вкус настоящего напитка, заменив его разного рода спиртосодержащими жидкостями на основе денатуратов. Половина страны так живет. Причем эта половина отчего-то считает, будто именно водка обеспечивает величие русского народа.

Мыслительный процесс давался Кольке хоть и тяжело, но идеи приходили, одна изощреннее другой. Измотанный дурманом мозг, страшась усиления ломки, работал, что называется, на износ. Казалось, в такие моменты, дай не сведущему в математике Кольке самую сложную задачу и пообещай дозу, и проснется в нем потаенная гениальность. Так неожиданно из вязких воспоминаний выплыло сморщенное личико соседки матери. Варламова Анфиса Евгеньевна проживала одна в двухкомнатной квартире. Сколько Колька себя помнил, она была старой, сгорбленной, сварливой старушкой, с трудом передвигающейся по квартире и почти никогда не появлявшейся на улице, которой предпочитала посиделки на балконе. Ему казалось, что она родилась уже седой и дряхлой. Родственников у нее не было, а из гостей приходили лишь социальные работники. Пару раз, еще будучи просто хулиганистым школьником, Колька бегал по ее просьбе в булочную и аптеку. Поразили его тогда картины на стенах комнат, старинная мебель и шкатулка, из которой она доставала деньги.

«А как я про старуху-то забыл? – Неожиданно пришедшая в голову идея заставила его встать. – Одна живет, пенсию почти не тратит… Неужели по старой памяти не займет?»

Колька подспудно понимал, что идет вовсе не в долг брать, тем более что отдавать ему нечем, но не хотел даже думать о том, что решил, с ходу и без всяких размышлений, эту старуху порешить. Он как-то враз проникся к ней острой ненавистью и презрением. Заполнив его собой, эти чувства не оставили места ни для жалости, ни для страха в его пустой душонке.

– Ты куда? – удивилась Кома, увидев, как Колька торопливо надевает на себя спортивные штаны с отвислыми коленками.

– Надо! – боясь тратить последние силы на ответы, бросил он.

– Принесешь? – с затаенной тревогой спросила она.

Он промолчал.

– Коля!

– Ну, чего тебе?!

– Ты не пропадай, – простонала Кома. – Плохо мне.

– Не пропаду, – пообещал Колька.

Глава 2

Штат Альберта, Канада. Наши дни

Размышляя, что на этот раз соврать деду, Виктор не спеша поднимался по широкой мраморной лестнице. На душе было тоскливо. Отчего-то всегда, когда он появлялся в стенах хосписа, ему начинало казаться, будто кто-то смотрит в спину. Несмотря на огромные окна, обилие цветов, светлые тона мрамора и пластика, здесь все казалось каким-то холодным, чужим и мрачным, так бывает, наверное, лишь в залах прощания крематориев. Каким бы торжественным ни было их убранство, человеческое отчаяние и страх незримо довлеют над всеми другими чувствами. Впитавшие горечь переживаний потолки и стены давили своей незримой массой, и ему всегда хотелось побыстрее уйти отсюда.

– Вы к Николаю Федоровичу? – спросила шедшая навстречу медсестра, проговорившая имя-отчество деда по складам и неправильно.

– А как вы догадались? – встрепенулся Виктор.

После того как на глазах Виктора в Америке погибли или были арестованы дружки, он был сам не свой. Ему казалось, будто все вокруг знают, что он и есть тот самый русский, которого разыскивает вся полиция граничащего с Канадой американского штата.

– Я не догадалась, а просто вспомнила, – улыбнулась медсестра. – Вы были месяц назад в мое дежурство.

– Месяц назад? – машинально повторил Виктор, силясь вспомнить, видел он это личико или нет. У него вновь возникло подозрение, что это сотрудник ФБР или полиции. – Раз вы уже месяц здесь, неужели не смогли научиться правильно выговаривать имя моего деда? – прищурился он.

– Я не штатный сотрудник хосписа, – окинула она взглядом холл, словно сожалея об этом, – и бываю здесь не очень часто.

– Кто вы? – напрягся Виктор.

– Волонтер, – пожала она плечами. – Мы работаем бесплатно. А что вас смутило?

– Ничего, – покачал он головой, мысленно отругав себя за мнительность.

– Вас проводить? – Девушка шагнула на ступеньку ниже, поравнявшись с Виктором, и он ощутил едва уловимый аромат ее духов и медикаментов.

– Нет, что вы! – замотал он головой, отметив про себя ее красивую фигурку.

– Как знаете, – слегка пожала она плечами и пошла дальше.

«Наверное, тяжело здесь мужской половине доживать свой век, глядя на такой жизнерадостный и сексуальный персонал», – с тоской подумал Виктор, поднимаясь по лестнице.

Деда он любил по-настоящему. Возможно, больше отца и даже матери. Николай Федорович был единственным из всех родственников, кто родился еще в далекой России. Именно он сыграл основную роль в воспитании Виктора. Конечно, в этом случае можно было свалить на старика вину и за то, что Виктор стал гангстером. Но это не так. Пополнить ряды преступивших закон людей Виктора заставила жизнь. В Канаде, где они жили, русские всегда считались людьми хоть и не второго сорта, но не теми, кому в первую очередь дают работу или продвижение по службе. Вообще отец Николая Федоровича был достаточно известным в царской России человеком. Неизвестно, как бы все вышло, не случись тогда красный переворот. В двадцать пятом он был убит. Это случилось по дороге на вокзал, откуда дед и его родители должны были покинуть поездом страну, которой верой и правдой служили долгие годы. На пути их саней ОГПУ проводило задержание членов какой-то банды. С обеих сторон были раненые, нуждавшиеся в помощи, поэтому большевики отобрали лошадей и сани, на которых ехала семья. Мать арестовали за сопротивление представителям власти и бросили в тюрьму, а деда, тогда еще семилетнего мальчика Колю, определили в приемник-распределитель. Так бы и пошел он, повторяя судьбу миллионов мальчишек и девчонок, детей врагов народа, по этапу: приют, детский дом, ремесленное училище, да приехал в ту пору из Петрограда дядька деда и вывез мальчика сначала в Европу, а потом переправил в Канаду. Дед вырос, окончил здесь школу, стал работать на железной дороге, где и познакомился со своей будущей женой, дочерью таких же эмигрантов из России, Светланой. Жена умерла, оставив сына, отца Виктора, у которого потом тоже родился сын. Дед во внуке души не чаял и с первых же дней строго-настрого запретил разговаривать при нем на английском языке. Полгода назад Николаю Федоровичу стукнуло девяносто четыре, и он сам, втайне от родных, оформился в заведение, которое для людей на этом свете означает конец жизненного пути.

Виктор осторожно толкнул дверь и вошел в палату.

Дед, накрытый клетчатым пледом, сидел в кресле-каталке перед открытым окном и смотрел на начинающиеся за городом горы.

– Знаешь, – не оборачиваясь, заговорил он на русском языке, каким-то особым чутьем поняв, что вошел именно он, единственный внук Виктор, – я ведь никогда не был на родине. Вернее, уехал оттуда совсем маленьким мальчиком, и не то, чтобы помнить, все мне кажется сейчас страшно далеким сном. Много я видел потом русских лесов и рек по телевизору, но так и не удосужился пройтись по бескрайним полям, прогуляться по лесу, о которых мне рассказывал дядя. В детстве я тешил себя мечтами, что вернусь на родину и обязательно разыщу дом, в котором родился. Я помню просторные комнаты, высокие потолки и камин. Страшно подумать, что теперь это уже никогда не произойдет…

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 12 >>
На страницу:
5 из 12