Александр Александрович Бушков
Мушкетеры. Том 2. Тень над короной Франции

– Я уже все забыл, монсеньёр… слово чести.

В душе у него была совершеннейшая пустота.

Глава четвертая

Справедливость его величества

Д’Артаньян вновь очутился в кабинете короля, том самом, где не так уж и давно получил в награду целых сорок пистолей, – а фактически целый клад, ибо для скупца Людовика расстаться с сорока пистолями было то же самое, как для кого-то другого – с сорока тысячами…

Отчего-то гасконцу казалось, что после разгрома заговора, после того, как король чудом избежал свержения и смерти, лицо его величества станет каким-то другим. Он и сам бы не смог толком объяснить, чего ожидал – некоего возмужания? Недвусмысленного отражения на лице короля державных мыслей? следов пережитого? Глубоких морщин и поседевшей в одночасье пряди волос?

Нонебылоничегоподобного. Какивпрошлую аудиенцию, перед почтительно стоявшим гасконцем сидел молодой человек с красивым, но совершенно незначительным лицом, исполненный той же самой презрительной меланхолии по отношению ко всему на свете. Показалось даже, что это и не король вовсе, не живой человек, а некая искусно сработанная кукла, которую перед аудиенцией извлекают из шкафа и тщательнейшим образом приводят в порядок, сдувая мельчайшие пылинки, а потом заводят изящным золотым ключиком, чтобы она произносила банальности, сопровождаемые порой милостивым наклонением головы.

Выпрямившись после почтительного поклона, д’Артаньян украдкой принялся рассматривать королеву, которую видел впервые. Что ж, герцог Бекингэм, даром что англичанин, отличался тонким вкусом…

Это была очаровательная молодая женщина лет двадцати шести, с изумрудными глазами и белокурыми волосами каштанового оттенка, белоснежной кожей и ярко-алыми губами – нижняя чуточку оттопырена, как у всех отпрысков австрийского королевского дома. Говорили, что именно нижняя губка придает улыбке королевы особенное очарование, – но сейчас Анна Австрийская не в силах была скрыть самое дурное настроение и даже злость. О причинах этого не было нужды гадать – гасконец понимал, что сам в этот момент был живой причиной, ожившим напоминанием о провале заговора. Как и кардинал Ришелье, стоявший с восхитительно невозмутимым лицом, выражавшим лишь преданность и почтительность как перед королем, так и августейшей испанкой. судя по всему, королева уже успела свыкнуться с мыслью, что вот-вот станет единоличной правительницей страны, избавленной от всякой опеки, неважно, мужа или первого министра, – и крушение надежд вряд ли сопровождалось добрыми чувствами к виновникам этого внезапного краха…

«Будь ее воля – растерзала бы, гарпия, – подумал д’Артаньян. – Но все же, все же… Какая женщина! Грешно оставлять такую в самом пошлом целомудрии, ничего удивительного, что роль утешителей берут на себя то английский фертик, то Мари де Шеврез…»

Здесь же присутствовал и Гастон Анжуйский, выглядевший невозмутимым и даже беспечным, но в глубине его глаз таилось нечто, от чего у встретившегося с ними взглядом гасконца невольно пробежал холодок по спине. «если этот молодчик когда-нибудь станет королем, мне конец, – трезво, холодно подумал д’Артаньян. – Пережитого унижения он ни за что не забудет и не простит. Ничего, будем надеяться, что божьей волей – или трудами какого-нибудь смертного – у Людовика все же появится законный наследник. А в случае чего… Уж я-то знаю, как попасть из Беарна в Испанию, что до Англии, то она и вовсе под боком…»

– Рад вас видеть, шевалье д’Артаньян, – сказал король вяло. – Вы, как мне говорили, от дуэльного шалопайства наконец-то перешли к серьезной службе короне…

– Заслуги шевалье д’Артаньяна поистине неоценимы, – сказал кардинал. – Кто знает, как могли бы обернуться события, не окажись он в самом центре заговора и не действуй с величайшей сметливостью и хладнокровием во благо вашего величества…

– Да, я понимаю, – сказал король тем же невыразительным, сонным голосом. – я понимаю, господин кардинал. Провидению для того и угодно было возвести меня на мое нынешнее место, чтобы я мог с полуслова отличать государственной важности дела от… от всех прочих. А здесь речь, без сомнения, идет о важнейшем государственном деле. Примите мою благодарность, шевалье д’Артаньян, вы оказали своему королю неоценимую услугу. Не так ли, мадам? – повернулся он к Анне Австрийской.

И вот тут-то в нем появилось нечто человеческое: его обращенный к супруге взгляд светился такой злобой и отвращением, что д’Артаньян не на шутку испугался угодить в Бастилию – исключительно за то, что стал свидетелем этого взгляда монарха…

– Вы совершенно правы, Людовик, – ровным голосом сказала Анна. – Этот дворянин, несмотря на юные годы, показал себя дельным и преданным слугой вашего величества, и я его непременно запомню…

Она улыбнулась гасконцу милостиво и приветливо, благосклонно и благодарно, но в самой глубине ее изумрудных огромных глаз, как и у герцога Анжуйского, пряталось нечто такое, отчего у д’Артаньяна вновь побежали по спине мурашки. еще и оттого, что внешне взгляд королевы был еще более безмятежен, чем у герцога, – а вот то, таившееся в глубине, выглядело еще более опасным… Куда до нее было Гастону…

«Точно, пропала моя голова, если в государстве произойдут некие перемены, – убежденно подумал д’Артаньян. – Ну что ж… Фортуна моя, как окончательно стало ясно, дама решительная и не признает полутонов – одни только крайности. Не мелочится нисколечко. Уж если мне было суждено завести лютых врагов – извольте, вот вам в качестве таковых ее величество королева и наследный принц… В чем мою Фортуну не упрекнешь, так это в отсутствии размаха… Куда уж дальше? Не знаешь, радоваться или печалиться…»

– Вот именно, запомните, сударыня, – сказал король голосом, в котором впервые зазвенел металл. – Запомните, что у меня есть верные и преданные слуги, способные уберечь своего короля от любых опасностей… Не слишком ли скупо вы отблагодарили шевалье д’Артаньяна? Вы, насколько мне известно, намереваетесь создать свою гвардию? Не следует ли сделать капитаном этой не существующей пока роты как раз господина д’Артаньяна?

– Ваше величество! – воскликнул гасконец чуть ли не в тот же миг. – Умоляю избавить меня от столь незаслуженной чести! я еще слишком молод и неопытен, чтобы стать сразу капитаном, тем более гвардии ее величества! сейчас я, можно сказать, на службе у его высокопреосвященства, и это вполне соответствует моему возрасту и небогатому жизненному опыту…

Он взмолился в душе небесам, чтобы избавили его от столь сомнительной чести, – слишком хорошо понимал, что в этом случае его жизнь превратилась бы в ад. Королева в десять раз опаснее трусливого и недалекого Гастона, при всем его уме и энергии Анна Австрийская даст ему сто очков вперед. И, без сомнений, найдет способ погубить навязанного ей капитана…

– Пожалуй, ваше величество, шевалье д’Артаньян совершенно прав, – поддержал Ришелье. – Он еще молод для такой службы…

– Ну что же, насильно мил не будешь, – с прежней вялостью промолвил король. – Насильно я никого не собираюсь возвышать – не зря же меня называют Людовиком справедливым… Вот именно, Людовиком справедливым! А посему подведем некоторые итоги, господа мои… Я повелел заключить в Венсенский замок этих наглых и неблагородных бастардов де Вандомов, а также маршала Орнано. Де Шале, ваш гардеробмейстер, сударыня, вкупе с парой дюжин заговорщиков поменьше калибром препровождены в Бастилию. если они оттуда и выйдут, то исключительно для того, чтобы проделать путь до Гревской площади. Что касается графа де Море – он под домашним арестом. Как-никак узаконенный потомок великого Генриха, господа, а значит, с юридической точки зрения, мой сводный брат… Герцогиня де Шеврез… – Он снова бросил ядовитый взгляд в сторону королевы. – Мы еще подумаем, как поступить с этой вздорной особой, развратной и злонамеренной. Я бы ее с превеликим удовольствием выслал, но боюсь, что половина мужского населения Парижа впадет в нешуточное уныние…

«Эх, если бы только мужчины… – подумал д’Артаньян. – Любопытно, что вы сделали бы с вашей супругой, мой король, знай вы все о госпоже де Шеврез?»

– Участью заговорщиков вовсе уж мелкого пошиба я не намерен забивать себе голову, – продолжал король. – Возьмите на себя и эту заботу, любезный кардинал… И без глупого милосердия, учтите! Что касается моего брата, герцога Анжуйского, столько сделавшего для разоблачения заговора…

Д’Артаньян, смотревший во все глаза, заметил: как ни старался юный герцог казаться спокойным и безразличным, во всей его фигуре чувствовалось напряженное ожидание и страх…

– Что касается моего брата, то я принял решение передать ему герцогство Орлеанское, после смерти последнего обладателя этого титула лишившееся сеньора, – продолжал король к огромному облегчению младшего брата и удивлению д’Артаньяна. – Отныне мой брат будет именоваться Гастоном, герцогом Орлеанским, каковой титул сохраняется за всеми его потомками мужского пола, а также, в предусмотренных законами королевства случаях, и женского…

«ей-богу, это и называется – из грязи да в князи! – воскликнул про себя гасконец. – Орлеан – это вам не Анжу… Ну а я-то?»

Словно угадав его мысли, король повернулся к нему:

– Теперь о вас, шевалье… Неблагородно и неблагодарно было бы оставлять вас без заслуженной награды. Всесторонне обдумав все, я решил, в соответствии с вашим характером и пристрастиями, оказать вам честь… Отныне вы – гвардеец мушкетеров кардинала.

Он замолчал. Когда пауза затянулась недопустимо долго – потому что гасконец тщетно ждал чего-то еще, – сильные пальцы Ришелье сжали локоть д’Артаньяна, и тот, опомнившись, рассыпался в благодарностях, как и полагалось по этикету.

Он по-прежнему, закончив пышные цветистые изъявления благодарности, ждал – хотя бы сорока пистолей, черт побери! Хотя бы перстня с пальца! Не обязательно с алмазом, лишь бы был с собственно его величества руки!

И не дождался. Король поднялся, а это означало, что аудиенция окончена, и только деревенщина может этого не понимать…

Шагая рядом с кардиналом по длинным коридорам Лувра, д’Артаньян горестно думал: «В самом деле, хотя бы полсотни пистолей прибавил к красному плащу, прах меня побери! Хороша милость, нечего сказать! Конечно, красный плащ – отличная вещь, но эту милость в состоянии оказать сам Ришелье, своей собственной волей… Волк меня заешь, как измельчали короли! В старинные времена, рассказывают, все было совершенно иначе. „Любезный д’Артаньян, – сказал бы какой-нибудь старинный король вроде Карла Великого, Пипина или Дагобера. – Жалую вас бароном, а в придачу владейте отныне всеми землями, что простираются от той реки до той вон горы, и горе тому, кто посмеет оспорить мою волю!“ Нет, в старину люди умели одаривать по-настоящему – зато за них и дрались, как львы! Положительно, все мельчает! И короли тоже!»

У него даже зашевелилась еретическая мысль – а на ту ли лошадь он поставил. Д’Артаньян тут же прогнал ее, конечно. Дело было вовсе не в обиде на столь ничтожную награду – о награде он вообще как-то не думал, спеша тем утром в Пале-Кардиналь.

Дело было в короле. Точнее, в полном крушении провинциальных романтических представлений д’Артаньяна о столичном городе Париже, королевском дворце и человеке, восседающем на троне. Жизнь не имела ничего общего с теми красивыми картинами, что представляешь себе в гасконском захолустье. совсем недавно ему казалось, что всякий король невероятно мудр и неизъяснимо справедлив, всякий наследный принц благороден и честен, всякая королева незамутненно чиста и добра, а окружающие их сановники и министры – сплошь светочи ума и олицетворение преданности. Ну, а если случаются досадные исключения, то виной всему злокозненные иностранцы вроде Кончини.

Сейчас эти беарнские благоглупости рассыпались прахом. Хуже всего было, что Рошфор оказался прав: побуждения особ королевской крови ничем по сути не отличались от грызни Планше и его братьев за мельницу, сами эти особы были мелкими, порой жалкими, и чем, скажите на милость, королева Франции отличалась от распутной женушки покойного г-на Бриквиля?!

Мрачнее тучи он сел в карету рядом с кардиналом – и долго молчал, пока Ришелье не повернулся к нему:

– Вы очень огорчены, д’Артаньян?

– С чего вы взяли, монсеньёр?

– Вы еще плохо владеете лицом, дорогой друг… Неужели вы всерьез рассчитывали выйти из Лувра бароном или кавалером ордена святого Духа?

– Позвольте мне быть с вами откровенным, монсеньёр, – сказал Д’Артаньян. – Как-никак вы духовное лицо и мой наставник на жизненном пути… Нет, конечно, я не рассчитывал на баронство, но мне все же казалось, что награда будет другой… Или нет, не то… Я боюсь собственных мыслей, но мне представляется, что его величество словно бы даже не совсем понял, от чего мы его избавили… Мне показалось, он вовсе не считал себя хоть самую чуточку обязанным…

– Вы, положительно, умны, – сказал Ришелье после короткого молчания. – сумели проникнуть в суть. Избави вас бог вести такие разговоры с кем-то другим кроме меня или, скажем, близких мне людей, но… Вы совершенно правы. его величество попросту не понял, что следует вас поблагодарить. На его взгляд, все происходящее было совершенно естественно. Разве вы сами всякий раз благодарите своего слугу за поданные сапоги или вычищенную шпагу? То-то. Что поделать, д’Артаньян, быть благодарным – большое искусство и несомненное достоинство, а ими владеют далеко не все короли, поскольку обладание этими качествами означает совсем другой характер и… – Он поколебался, но все же закончил: – и совсем другой размах личности, ее, так сказать, масштаб…

Д’Артаньян, удрученный и растерянный от столь неожиданного и удрученного своего посвящения в интимнейшие секреты королевства, все же отважился спросить:

– Значит, вы полагаете, монсеньёр, что другой, не колеблясь, пролил бы иную благородную кровь?

Брошенный на него взгляд Ришелье был холоднее льда. Однако кардинал, несколько минут просидев в молчании, все же произнес:

– Как знать… Вполне возможно. Но, знаете ли, очень трудно порой пролить родную кровь, для этого требуется немалая сила воли, решимость и много других черт характера, которыми не все из ныне живых обладают. А впрочем, д’Артаньян… В характере государя нашего Людовика, поверьте, полностью отсутствует наивность. Ничего подобного нет. Вот и сейчас… с одной стороны, герцогство Орлеанское по некоему неписаному ранжиру гораздо выше герцогства Анжуйского, как капитан выше сержанта. с другой же… Анжу гораздо дальше от Парижа, его владелец чувствует себя вольготнее вдали от трона, к тому же Анжу обладает морским побережьем, и, если кто-то захочет беспрепятственно сноситься с заграницей, ему невозможно помешать. Там может высадиться целая армия. И замок Анжу – самая мощная крепость в долине Луары, иные из ее семнадцати башен достигают чуть ли не сорока туазов в высоту, а стены сложены из гранита. Меж тем замок Блуа, резиденция герцогов Орлеанских, – скорее роскошный охотничий дом без укреплений. Положительно, в характере Людовика нет наивности… Конечно, он… не похож на некоторых своих предков. Но что поделать, шевалье, если у нас с вами нет другого короля? Мир, увы, превратится в хаос, если люди станут сами решать, кто достоин ими управлять, а кто нет, если начнут всякий раз ломать заведенный порядок и нарушать существующие законы, как только тот или иной властелин перестанет их устраивать. Это было бы гибельно еще и потому, что сколько людей, столько порой и мнений… Вот так-то, друг мой. Нам с вами выпало на долю поддерживать существующий порядок, все равно, хорош он или изобилует недостатками, все равно, лев во главе леса или… Вы понимаете меня?

– Да, монсеньёр, – печально ответил д’Артаньян. – Что ж, вы, как всегда, правы… Это правильно. Но я-то – я, по крайней мере, получил плащ гвардейца, а вы и вовсе ничего не получили…

– Вы полагаете? – усмехнулся Ришелье. – я, любезный шевалье, получил Францию, на какоето время избавленную от долгой, повсеместной и кровавой смуты, – а это, можете мне поверить, само по себе награда… Вот и все обо мне. Теперь поговорим о вас. Qui mihi discipulus…

– Простите, монсеньёр?

<< 1 ... 7 8 9 10 11 12 13 14 15 ... 17 >>