Александр Александрович Бушков
Бульдожья схватка


Он даже обрадовался, когда после обычного деликатного стука появилась Марианна. Взял быка за рога:

– Слушай, сообрази там с кухни чего-нибудь для Реджи. Типа сосисок, колбаски… Такое впечатление, он от меня за неделю отвык. Надо налаживать контакт…

– Павел Иванович, вы, наверное, забыли… – Марианна показала на письменный стол. – Перед самой аварией я купила пару упаковок костей, ну, этих, импортных имитаций, вы тогда просили… Они там и лежат. Реджи обожает.

– Забыл ведь, – сказал Петр с вымученной улыбочкой, – ну да, кости… Ты, главное, не удивляйся, чует моя душа, мне еще многое придется напоминать. Положительно, дают о себе знать провальчики…

– Я и не удивляюсь, Павел Иванович, – преспокойно заявила Марианна. – Екатерина Алексеевна мне подробно пересказала все, что говорил доктор. Вы не напрягайтесь, со временем обязательно пройдет…

– Да я и не напрягаюсь, – облегченно вздохнул Петр.

И подумал, что следует в ближайшее же время ознакомиться с содержимым «своих» стола и секретера. Чтобы поменьше попадать впросак. Вот так вот ляпнешь о чем-то – а оно, оказывается, у тебя в столе преспокойно лежит. Пашка, правда, не дал кода от корейского сейфа, но там, надо полагать, чисто личные бумаги, Лжепавлу в данный момент совершенно ненужные. А стол и секретер следует изучить не откладывая…

Марианна, похоже, не собиралась уходить. Петр вопросительно поднял глаза.

– Театр, Павел Иванович, – непринужденно напомнила она. – В каминной все готово, ждем-с…

«Вот оно что, – облегченно вздохнул Петр. – Вот он где, театр „Палас», оказывается, – на дому, как у вельмож в старину водилось. Интересно, в чем сюрприз?»

– Все как обычно? – осведомился он небрежно, чтобы не давать ей повода лишний раз вспоминать о «провальчиках».

– Разумеется. Изволите проследовать?

– Изволю, – кивнул он.

… За его спиной с тихим стуком вошла в пазы задвижка. В каминной царил полумрак, только на столике возле широкого дивана горел неяркий ночник. Добравшись до дивана, Петр устроился поудобнее, обнаружил на столике приличных размеров поднос с бутылкой коньяка, тоником, закусками и заедками. Марианна, скользнув в полумраке грациозной тенью, скрылась в той самой низкой дверце в дальнем углу зальчика. На минуту воцарилась загадочная тишина. Признаться, Петр был заинтригован – Пашка ни словом не упомянул ни о каких домашних театрах графьев Шереметевых, ушедших в небытие развлечениях былого всемогущего барства в «век золотой Екатерины»…

Чтобы вернуть душевное спокойствие, налил себе изрядную дозу коньяка, разделался с ней в темноте и закурил – слава богу, с этим никаких проблем не возникало: Пашка сам дымил, как старинный паровоз, повсюду в хоромах стояли пепельницы…

Неожиданно послышалась тихая музыка, постепенно она становилась громче, но так и не дошла до рубежа, на котором превратилась бы в терзающую уши какофонию. Некая смесь булькающе-томных турецких мелодий и современных электронных ухищрений. Приятная, в общем. Столь же внезапно налились светом прожекторы, бросая на эстраду разноцветные лучики, понемногу залив ее ярким сиянием, смешением причудливых радужных теней, скольжением невесомых геометрических фигур – круги плавно превращались в овалы, овалы – в звезды, в волнообразные линии, загадочные переплетения. Цвет постепенно менялся, под потолком пришел в движение зеркальный шар. Денег и высококлассной электроники во все это было, надо полагать, вбухано немало…

Но выглядело, нельзя не согласиться, чертовски красиво. Петр засмотрелся с сигаретой у рта.

– Сегодня мы открываем нашу программу полюбившимся публике номером «Лас-Вегас»… – промурлыкал на фоне музыки из невидимых динамиков голосок Марианны.

Катя появилась на эстраде столь же неожиданно, выскользнув из низенькой дверцы.

Вот тут-то у него по-настоящему сперло в зобу дыханье. На ней красовался кружевной халат до пят, просторный, белый, в разноцветных лучиках прожекторов, ставших подобием рентгена, не скрывавший черного затейливого белья и алых колготок с замысловатым узором. Обычно она пользовалась косметикой умело и ни капельки не вульгарно, так что казалось, будто никакого макияжа и нет вовсе, а сейчас была накрашена с удручающей обильностью, словно недалекая провинциалочка, впервые в жизни попавшая в столичную дискотеку и посчитавшая потому нужным нанести на мордашку полкило грима. Как ни странно, от этого она казалась еще красивее и моложе.

Петр сидел с отвисшей челюстью – чего в залитым мраком «зрительном зале» никто, к счастью, не мог бы узреть. Да и не было других зрителей.

Катя танцевала так, словно последний год только тем и занималась, что смотрела ночной канал «Плейбоя», старательно разучивая потом все приемчики и ухватки заокеанских стриптизерш. С застывшей на лице улыбкой, посылая в темноту недвусмысленные взгляды, извивалась вокруг шеста, сверкавшего сейчас так, будто его отлили из чистого золота. Кружевной халат давно уже улетел на край эстрады, где и висел комом, стройная фигурка выгибалась с отточенной грацией, заставляя его несчастное сердчишко колотиться турецким барабаном, черный бюстгальтер проплыл по воздуху, словно осенний лист на слабом ветерке, исчез в темноте; в голове у Петра стоял совершеннейший сумбур…

Он судорожно сжал в кулаке полный бокал, поднес ко рту, пытаясь этим жестом найти некую спасительную соломинку. Отличный коньяк мягкой, щекочущей волной достиг желудка. Большими пальцами Катя приспустила черные трусики, прильнула к сверкающему шесту, скользя по нему ладонями, то опускаясь на колени, то медленно выпрямляясь.

То, что с ним происходило, однозначному описанию не поддавалось. С одной стороны, мужское естество заявляло о себе так, что Петр ежесекундно ожидал услышать треск рвущейся материи. С другой – он сгорал со стыда. За себя, за нее, за Пашку, за все происходящее. В разнесчастной башке стоял полный кавардак. Где она научилась так? Неужели ей это нравится? Сразу видно, все это происходит не впервые – «театр» должен быть чуть ли не обыденностью. Почему Пашка, сволочь такая, промолчал? Как вообще нормальному мужику стукнула в голову идея использовать законную супругу для подобных представлений? И какая нормальная жена согласилась бы на роль домашней стриптизерки да вдобавок отточила, надо признать, мастерство до нешуточных высот?

Мысли и вопросы мешали друг другу, голова была жаркой и тяжелой. Когда взлетела тонкая рука с бледно-розовыми ногтями, отправив в полет трусики, свет внезапно погас, музыка притихла, во мраке едва слышно прошлепали босые ноги.

Очень быстро свет зажегся вновь. Эстрада была пуста. Музыка завершилась длинной трелью, потом резко изменилась – то, что понеслось из невидимых динамиков, больше напоминало классические мелодии тридцатых годов, но уж никак не опереточные: с чем-то они в голове у Петра ассоциировались, что-то напоминали, но он, пребывая в полнейшей ошарашенности, не мог провести четких аналогий. Бетховен? «Полет валькирий»? Определенно симфоническая музыка, ни следа эстрады…

Воровато, словно совершая что-то неподобающее, он щедро налил себе коньяка и выпил жадными глотками, глядя на пустую эстраду. Из динамиков послышался голосок Марианны:

– Сегодня по многочисленным просьбам господ зрителей мы вновь исполняем классическую постановку «Колючая проволока»…

Петр едва попал концом сигареты в пламя зажигалки. Коньяк сделал свое, но, разумеется, не смог ни успокоить, ни вернуть душевное равновесие. В голове кружился тот же парализующий сумбур, лицо пылало. Все это было и шокирующим, и чужим, он ощущал себя проникшим на представление безбилетником, никогда еще за все дни притворства так остро не чувствовал свое самозванство – и никогда не осознавал себя столь растерянным, даже униженным. Стыдно сидеть здесь пнем, стыдно смотреть на Катю… вот связался!

Вновь на эстраде появилась Катя, на сей раз не выплыла в танце, а просто вышла обычной походкой, столь же ярко, вызывающе накрашенная, только волосы теперь заплетены в толстую косу с распущенным концом. Вместо классического наряда дорогой стриптизерши на ней теперь было коротенькое платьице из самой натуральной серой мешковины – чистенькое, с большим вырезом и расклешенным подолом, сшитое по фигуре, в обтяжечку, наверняка не косорукой портнихой из окраинной мастерской для бывшего советского народа, а «мадам» из дорогого ателье (даже Петр смог это сообразить).

И ощутил дикую, противоестественную смесь стыда с любопытством. Ругал себя, но ничего не мог поделать. Смотрел во все глаза.

Держась так, словно ни «сцены», ни «зрительного зала» не существовало вовсе, Катя прошла к шесту и остановилась возле него, глядя в сторону. Появилась Марианна – в высоких черных сапогах и короткой кожаной юбке, с кобурой на поясе, в черной рубашке с алой гитлеровской повязкой, витыми погонами и эсэсовскими петлицами. На голове – лихо заломленная пилотка с черепом и костями. Помахивая длинным черным стеком, она не спеша подошла, завела Катины руки за шест, защелкнула на запястьях наручники – тоже держась так, словно никого вокруг, кроме них, не существовало. Усмехнулась:

– Подумала, Катюша?

Реплика прозвучала естественно, непринужденно; словно из уст профессиональной актрисы.

– Я не понимаю, фрейлейн Эльза, что вы от меня хотите… – тоже довольно натурально произнесла Катя, стоя лицом к Петру.

– Поговорим о партизанах, Катя?

– Честное слово, я здесь ни при чем…

– Знаешь, что самое смешное, Катенька? – промурлыкала Марианна. – Я тебе, кажется, верю… Ничего общего с этими бандитами у тебя нет и не было. Верю.

– Тогда почему же…

Марианна, подойдя вплотную и стоя так, чтобы не заслонять «партизанку» от зрителей, погладила ее по щеке:

– Есть еще одна сторона проблемы, Катюша… Тебе никто не говорил, что ты чертовски очаровательная девочка? Штучный экземплярчик, сделанный по особому заказу?

– Н-ну…

– Обладательница такой фигурки может себе позволить многое, – продолжала Марианна.

«Это же Пашка, – подумал Петр смятенно. – Его лексикончик, его давние обороты… и, надо полагать, его сценарий? Очень похоже. Лет двадцать назад братец даже порывался попробовать силы в изящной словесности, да так и заглохло…»

Тем временем Марианна освободила Катю от наручников, отвела от шеста, с той же небрежной опытностью расположив лицом к Петру. Вкрадчиво сообщила:

– Катюша, ты же взрослая девочка. Я тебя могу отправить в караулку к солдатам, а могу и не отправить. Тебе надо что-нибудь объяснять или сама поймешь?

И провела концом стека от шеи до колена, чуть приподняв подол кожаной петелькой. Обняла за талию, зашептала что-то на ухо. Катя легонько отстранилась:

– Я этого никогда не делала…

– А в караулку хочешь?

– Нет, – потупившись, сказала Катя.
<< 1 ... 8 9 10 11 12 13 14 15 16 >>