Александра Маринина
Посмертный образ

Стасов

Он ехал домой усталый и злой, потратив несколько часов на выяснение того, где вчера поздно вечером шлялась непутевая жена шефа. Узнал он совсем немного, и это ему не нравилось. С утра Ксения была дома часов примерно до двух, потом пила кофе в баре Киноцентра. Ну, наверное, пила она не только кофе, во всяком случае, видели ее там часов до пяти примерно. Потом – провал до без четверти восемь, когда она встретилась со своей приятельницей возле станции метро «Красные ворота», чтобы взять у той очередной рецепт на транквилизаторы. Приятельница работала в психоневрологическом диспансере и снабжала Ксению рецептами, которые выписывал по ее просьбе знакомый врач. Встреча была назначена на девятнадцать тридцать, но Мазуркевич, как водится, опоздала примерно минут на пятнадцать. И после этого – снова провал, уже до ее возвращения домой в пять минут четвертого утра.

Тело Алины Вазнис было найдено со следами удушения, но Стасов слишком долго работал в уголовном розыске, чтобы схватиться за одну версию и не замечать других. Сразу же после получения информации о встрече Ксении с приятельницей из диспансера он связался с Мазуркевичем и попросил проверить сумочку супруги. Ни рецепта, ни купленных по нему лекарств в сумке не оказалось. В тумбочке возле кровати, в спальне, новых упаковок тоже не обнаружилось. Конечно, все это ничего не доказывало, мало ли где Ксения могла хранить рецепт и лекарства. Может, она использует рецепт в качестве книжной закладки, а таблетки носит в кармане. Но все-таки, все-таки… А что, если выяснится, что Алину Вазнис отравили? Правда, таблеток для этого нужна хренова туча, но кто сказал, что у Ксении их не было? Девка из диспансера долго упиралась, но призналась все-таки, что один рецепт был на 50 таблеток, другой – на 30. А причина убить Алину Вазнис у Ксении Мазуркевич была, и еще какая! Вот черт, невезуха.

Стасов свернул с Садового кольца на Брестскую улицу, и в это время заверещал телефон.

– Владислав Николаевич, это Дегтярь беспокоит, из музыкальной студии, – послышался в трубке неуверенный голос. – Ничего, что я так поздно?

– Ничего, я еще не дома. Что у вас случилось, Леонид Сергеевич?

– У меня тут… В общем, в гостях как бы… Сотрудник уголовного розыска, Каменская Анастасия Павловна. Она хочет с вами переговорить.

– Давайте.

Каменская. Стасов много слышал о ней, когда работал на Петровке. Слышал всякое, и удивленно-восхищенное, и откровенно грязное. Что будто мозги у нее работают как компьютер, и усталости не знает, и память феноменальная. И что она – любовница начальника отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями, что не работает наравне со всеми, все в основном в кабинетике посиживает да кофеек попивает. И будто лапа у нее волосатая есть в Министерстве, в главке, не кто иной, как сам генерал Заточный, человек влиятельный и могущественный. Уж спит там она с ним или не спит – вопрос третий, а вот то, что видели их вместе рано поутру прогуливающимися по парку, да чуть ли не под ручку, – это было. Каменская…

– Добрый вечер, – донесся из телефонной трубки приятный низкий голос. – Это Каменская.

– Добрый, – хмуро откликнулся Стасов. – Чему обязан?

– Убийству, чему же еще, Владислав Николаевич. Я могу с вами встретиться?

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Можно прямо сейчас.

– А на часы вы смотрите или пренебрегаете такой ерундой? – сердито поинтересовался он. – У меня ребенок дома один.

– Извините, – мягко сказала она. – Я не знала. Если так, то назначьте мне удобное для вас время.

– Завтра в десять утра вас устроит?

– Спасибо. Завтра в десять. Где?

– В «Сириусе». Я предпочитаю официальную обстановку.

– Хорошо. Еще раз прошу извинить меня. Всего доброго.

Стасов вырулил на Сущевский вал и погнал машину в сторону Савеловского вокзала. На душе после разговора с Каменской остался неприятный осадок. Может, зря он так? Лилей прикрылся, как квочка-служащая, которая никогда не остается поработать сверхурочно, дескать, дети у нее, и хоть трава не расти. А почему бы ему и не встретиться с Каменской? Убудет от него, что ли? Устал? Так ведь и она не отдыхает. Неужели ему хватило всего четырех месяцев, прошедших с момента его увольнения на пенсию, чтобы забыть своих бывших коллег? Перестать им сочувствовать? Стать равнодушным?

Он набрал номер своего домашнего телефона, будучи уверенным, что Лиля все равно еще не спит. Так оно и оказалось, дочка сняла трубку после первого же гудка.

– Ты почему не спишь?

– Но завтра же воскресенье…

– Ладно, читай, я сегодня добрый. Кстати, что ты читаешь?

– «Анжелику».

– Тебе рано еще. Читай лучше Конан-Дойла.

– Я про Шерлока Холмса уже все прочитала.

– Ну про любовь почитай, у него и про любовь есть, например «Открытие Рафлза Хоу».

– «Анжелика» тоже про любовь, – возразила Лиля.

– Тебе рано, – категорически отрезал Стасов. – Закрой и поставь на место.

– Ну папа…

– Все, котенок. Не обсуждается. Ты поела?

– Да, бульон и сосиски с салатом.

– Молодец. Не скучаешь?

– Не очень.

– Не боишься?

– Нет. А ты скоро придешь?

– Видишь ли, у меня есть еще одно дело, но если ты очень хочешь, я отложу его до завтра и приеду сразу же.

– Что ты, папа, не откладывай. Со мной все нормально.

– Ладно, тогда еще немножко можешь почитать и ложись.

Стасов по достоинству оценил деликатность своей дочери, тем более что в деликатности этой была изрядная доля детской хитрости. Пусть отец занимается своими делами, зато она сможет еще почитать про Анжелику не сорок минут, а целых два часа. Если не уснет, конечно.

Он вздохнул и снова набрал номер, на этот раз номер Дегтяря.

– Леонид Сергеевич, Каменская еще у вас?

– Да, передаю ей трубку.

– Вот что, – сказал Стасов, услышав ее глуховатое «Да, Владислав Николаевич». – Если вы не передумали, мы можем встретиться сейчас.

– Спасибо.

– Выходите из дома через двадцать минут, я подъеду.

– Спасибо, – повторила она.

– Пока что не на чем, – буркнул Стасов.

Через двадцать минут он подъехал к дому, где жил руководитель музыкальной студии, и сразу увидел высокую худощавую фигуру в темной куртке и джинсах. Он напряг память, но так и не вспомнил, как выглядит Каменская, которую он видел в коридорах Петровки, наверное, сотни раз. Она открыла дверь и села вперед, рядом с ним. Стасов включил свет в салоне и сразу же вспомнил ее. Да, конечно, это она, белесая, невзрачная, с длинными стянутыми на затылке волосами. Интересно, как у нее с мужиками? «Небось, старая дева», – подумал он.

– Добрый вечер, меня зовут Анастасия, можно просто Настя и на «ты».

– Владислав. Можно Влад или Стас, как больше нравится.

– А Слава?

– Тоже годится, – улыбнулся Стасов. – И, разумеется, тоже на «ты».

Ему вдруг стало легко и спокойно. Он сразу понял, что никакая она не любовница полковника Гордеева. И вообще ничья она не любовница в том смысле, какой принято вкладывать в это слово, когда говорят о служебных отношениях. И если ее что-то и связывает с самим генералом Заточным, пусть даже и интим, то за этим стоит что-то совсем другое. Не просто постель для удовольствия, а интеллектуальное партнерство и дружеская симпатия. Женщины с такой внешностью и такой манерой держаться не бывают просто любовницами, уж это-то Стасов знал совершенно точно. А то, что гадостей много про нее говорят, свидетельствует лишь о ее достоинствах. Не обсуждают только тех, кто ничего из себя не представляет.

– Куда едем? – спросил он, разворачивая машину.

– На Щелковское шоссе.

– А там что?

– А там я живу. Если ты не возражаешь, мы поднимемся ко мне, выпьем чаю и поговорим.

– Слушай, я тебя сегодня уже спрашивал, смотришь ли ты на часы хотя бы иногда. Смотришь?

– Угу, – кивнула Настя. – Смотрю и вижу, что до утра остается все меньше и меньше времени, а вопросов у меня возникает все больше и больше. А мне к утру надо иметь хотя бы минимально четкое представление о ситуации.

– Ты что, совсем не спишь по ночам?

– Сплю, еще как сплю. Но могу и не спать, если есть о чем подумать. Сверни налево, дворами проедем, так ближе получится.

Было уже больше половины двенадцатого, когда они поднялись в лифте на девятый этаж. Открывая дверь, Каменская вдруг начала хохотать.

– Ты что? – оторопел Стасов.

– Знаешь, я сегодня уже во второй раз принимаю дома постороннего мужчину, в то время как мужа нет. Хорошие свидетельские показания можно скроить из этого, а? Достаточно одной глазастой соседки – и прощай, репутация. А ведь ни сном ни духом, вот что обидно. Проходи, раздевайся.

– Разве ты замужем? – машинально спросил Стасов прежде, чем успел прикусить язык.

– А что? Не похоже? Ты думал, я старая дева?

– Мысли читаешь? – усмехнулся он, пытаясь скрыть смущение от собственной неловкости.

– Не все, только банальные. Да ты не смущайся, на мою внешность все попадаются как на удочку, и ты не исключение. Тихая, забитая серая мышка – очень удобно, никто тебя всерьез не воспринимает.

– А на самом деле ты зубастая щучка?

– На самом деле я злобная свирепая крыса. Да не стой ты как истукан, проходи в кухню. Ты что пьешь, чай или кофе?

– Чай. Какой кофе на ночь-то.

Он огляделся. Кухня в квартире у Каменской была крошечная, но наметанным глазом Стасов сразу определил, что она любовно и тщательно обустроена для длительного времяпрепровождения. Над столом – бра с яркой лампой, сразу видно, что здесь не только едят, но и читают. Мебель расставлена так, чтобы можно было, сидя на стуле, дотянуться до плиты, рабочего стола и мойки. Все компактно, функционально, ничего лишнего. У самого Стасова кухня была устроена безалаберно, но привести ее в порядок все руки не доходили.

– Ты знакома с Заточным? – вдруг спросил он ни с того ни с сего.

– С Иваном Алексеевичем? Знакома, – ответила Настя, ловко управляясь с длинным белым батоном и солидным брикетом сыра, из которых мастерила гренки.

– И как он тебе?

– Профессионал экстра-класса. А то ты сам не знаешь. Ты же под ним работал, разве нет?

Анастасия была права, Стасов действительно работал в Управлении по борьбе с организованной преступностью, а Заточный был одним из руководителей соответствующего главка в Министерстве.

– Работал, – согласился он. – Но мне интересно твое мнение.

– Да брось ты.

Она повернулась к нему лицом и встала, опираясь спиной на длинный узкий шкаф-пенал, точь-в-точь такой же, какой стоял на кухне у самого Стасова, только другого цвета.

– С чего бы тебя заинтересовало мое мнение? Я что, Ванга? Джуна? Наслушался ты всякого дерьма про меня и Ивана, вот и спрашиваешь. Думаешь, я не знаю, что меня считают его бабой? Знаю я прекрасно. И хочется мне, Стасов, послать тебя подальше, поконкретнее и погрубее. Но поскольку неудовлетворенное любопытство хуже больного зуба, я тебе отвечу. Я никогда не спала с генералом Заточным. Ни-ко-гда. А то, что он мне нравится, – это да. Это есть. Скажу тебе больше, ровно за месяц до своей собственной свадьбы я влюбилась в него, правда, всего на несколько дней, у меня это бывает. Знаешь, прибьет эдак, и что хочешь – то и делай. Но проходит быстро, самое большее – за две недели. Дольше двух недель в моей влюбчивой душе ни один мужик еще не продержался. Единственное исключение составил Чистяков, так и то я за него замуж в результате вышла. Тебя удовлетворил мой ответ?

– Извини, – просто сказал Стасов. – Я не хотел тебя обижать. Но мне правда было любопытно. Все-таки Заточный – это фигура. Вас вместе видели…

– И еще много раз увидят. На всякий случай скажу тебе заранее, что два раза в месяц по воскресеньям мы ходим рано утром гулять в Измайловский парк. С семи до девяти утра. Это такая традиция, что-то вроде ритуала.

– Господи, да о чем же вы разговариваете с Иваном? Кто он – и кто ты… Тоже мне, парочка.

– Тебе не понять, – сухо ответила Настя, аккуратно складывая на сковороду куски белого хлеба с сыром. – Люди могут и не разговаривать. Просто сама по себе ситуация приводит их в определенное душевное состояние. В первый раз мы пошли вот так рано утром гулять, когда я занималась одним убийством, а у Заточного сотрудник оказался в этом замешан. Ходили мы с ним по парку, вслух вычисляли, от кого идет утечка информации, а сами потихоньку друг друга подозревали. Противно было, тяжко – аж зубы сводило. А потом оба не выдержали и объяснились. Дескать, я вам не верю потому-то и потому-то, а я, со своей стороны, вам не верю. В общем, поговорили. И как камень с плеч. Так хорошо нам стало, тепло, надежно… Теперь вот встречаемся рано утром и ходим, молчим, а на душу благодать снисходит.

Стасов молчал, вспоминая, как четыре месяца назад ходил по улицам рядом с Татьяной, с которой только что познакомился, и умирал от восторга и какой-то необъяснимой нежности.

– Эти ваши прогулочки посильнее постели, пожалуй, будут, – заметил он. – Если бы мне сказали, что на мою любимую женщину снисходит благодать, когда она гуляет по парку с другим мужчиной, я бы сдох от ревности. Уж лучше бы она с ним просто спала, это хоть не так обидно. Быть плохим любовником не стыдно, это уж кому что дано. А вот понимать, что ты скучен и неинтересен – это совсем другое. Тут уж вешаться впору.

– Приятно, что ты это понимаешь, – усмехнулась Настя.

Она налила Стасову чай, себе – растворимый кофе, поставила на стол большую плоскую тарелку с гренками и села напротив него.

– А теперь, – сказала она, сделав маленький глоток и поставив чашку на блюдце, – ты меня спросишь, с чего это я перед тобой так открываюсь. Да? Вроде впервые разговариваем, только-только познакомились, а я с тобой так откровенничаю. Подозрительно?

– Ну, в целом… Конечно, подозрительно. Туфту гонишь? Проверяешь?

– Нет, правду говорю. Но у меня, Стасов, выбора нет. А когда выбора нет, тогда все просто. Есть один путь, по нему и топай, хочется тебе или нет, но топай. Мне убийство надо раскрыть, а для этого мне нужен ты. И темнить с тобой, врать и, как ты выразился, туфту гнать опасно. Ты можешь уличить меня в неискренности, и тогда ничего у нас с тобой не получится. Мне с тобой дружить надо.

Стасов внутренне поежился. Насквозь она видит, что ли? Но, с другой стороны, такая простая, открытая…

– Будем дружить, – кивнул он. – Пойми меня правильно, я в «Сириусе» работаю всего месяц. С одной стороны, я заинтересован в том, чтобы убийство Алины было раскрыто, неважно кем, вами, или мной, или вместе. Важно, чтобы убийца был разоблачен. Потому что если этого не случится, то с вас какой спрос, а с меня Мазуркевич башку снимет. Зачем ему начальник службы безопасности, если ведущих актрис могут безнаказанно убивать. Ловишь мою мысль?

– Догоняю, – ответила Настя, чуть усмехаясь.

– С другой стороны, я за этот месяц еще мало во что вник, людей знаю плохо, и вообще… Одним словом, помощник из меня слабоватый получится. Но можешь рассматривать меня просто как дополнительную рабочую силу. Считай, что я – еще один опер в вашей группе. И можешь на меня полностью рассчитывать.

– Не могу, – вздохнула Настя. – Есть одно «но». И сейчас придет твоя очередь открываться. И выбора у тебя, Слава, тоже не будет, как и у меня. Тебя очень сильно звал к себе на работу президент киноконцерна РУНИКО Борис Рудин. Он предлагал тебе зарплату по меньшей мере в два раза выше, чем ты получаешь в «Сириусе» у Мазуркевича. Но ты тем не менее работаешь именно в «Сириусе». И это наводит меня на мысль, что тебя с Мазуркевичем связывает что-то личное или, напротив, что-то финансовое, деловое. Поэтому, если в процессе следствия будут затронуты интересы Мазуркевича или его жены, ты не будешь мне помогать. Более того, ты начнешь мне мешать. Развей, пожалуйста, мои сомнения. И не надо мне рассказывать о том, что Рудин – любовник твоей бывшей жены, поэтому, мол, тебе не хочется у него работать. Для меня это не аргумент, тем более что разница в деньгах очень заметная и ради нее можно и плюнуть на жену, тем паче бывшую.

Вот это номер! Каменская, оказывается, неплохо подготовилась к знакомству с ним, Стасовым. Бьет не глядя, но попадает точно. Попробуй тут соврать, черт ее знает, как глубоко она копнула, а попадаться на вранье не хочется, да и глупо. Он нужен ей. Но и она нужна ему. Но она ошиблась, выбор у него есть, и ему придется его сделать, выбор этот, прямо сейчас, здесь, на этой самой кухне. Он должен решить, покрывать ли ему Ксению Мазуркевич. Если убийство Алины Вазнис совершила она и начальник службы безопасности выведет жену своего шефа на чистую воду, то начальник этот останется без работы на всю оставшуюся жизнь. Тут все понятно. Кому охота пригревать на груди змею и жить на пороховой бочке. А если будет ее выгораживать, давая милиции заведомо ложную информацию? Своих-то коллег бывших обмануть можно, не фокус, и Ксению вытащить можно, а вот дальше-то что? Мазуркевич будет знать, что он, начальник службы безопасности Владислав Стасов, вполне профессионально водит за нос уголовный розыск и укрывает убийц от правосудия. Завтра он с кем-нибудь поделится этой информацией, послезавтра она уйдет гулять по самой широкой общественности, а еще через два дня по его, Стасова, душу явятся крутые дяденьки с требованием, чтобы он шел работать на них. Пойти – влипнуть в такой криминал, из которого уже не вывернешься, сядешь в ближайшие же полгода, а то и не просто сядешь, а под «вышак» подлетишь. Не пойти – проживешь максимум часа два, ну три от силы. Нет, выходит, Каменская все-таки права, надо с ней дружить и искать убийцу Алины, кто бы этим убийцей ни оказался. Лучше уж остаться без работы, но живым, чем с работой, но покойником.

– Я расскажу тебе, почему я не люблю Борю Рудина и не хочу у него работать. И еще я расскажу тебе о том, как меня вызвал сегодня Мазуркевич и просил проверить алиби его жены Ксении…

Алина Вазнис за пять лет до смерти

«Леонид Сергеевич! Вы, наверное, хорошо знаете сюжет «Трубадура» и музыку, но никогда не слушали эту оперу на русском языке. Потому что если бы слушали, то обратили бы внимание на слова Азучены в финале. Собственно, этими словами заканчивается вся опера. Глядя из окна, как казнят ее приемного сына Манрико, она восклицает: «Отомщена родная мать!» И эти слова переворачивают все представление об образе старой цыганки.

Что есть Азучена? Цыганка из табора. Когда-то, много лет назад, ее мать схватили в замке графа ди Луна и сожгли на костре по обвинению в колдовстве. За что? За то, что ее застали возле постели одного из сыновей графа, и ребенок после этого стал чахнуть и болеть. Можем ли мы считать, что мать Азучены ни в чем не виновна? Точно ли мы можем быть уверены, что болезнь ребенка носила случайный характер и не была спровоцирована злонамеренными действиями цыганки? Ведь если она не хотела ничего плохого, зачем пробралась в замок, зачем стояла возле кроватки младенца? Я склонна все-таки считать, что мать Азучены была виновна, может быть, в отравлении, может быть, в каком-то экстрасенсорном воздействии, но безусловно виновна. И наказана вполне заслуженно, хотя и неоправданно жестоко.

Что происходит дальше? Азучена, желая отомстить за смерть матери, пробирается в замок графа и похищает одного из его сыновей, совсем маленького. Похищает для того, чтобы сжечь на костре в отместку за смерть матери. Убить младенца? Невинное дитя? Даже и в отместку, но, Леонид Сергеевич, согласитесь, это все-таки не по-христиански. Это против бога. И горящую праведным гневом Азучену это никак не украшает и не оправдывает.

Далее. Азучена, сама недавно ставшая матерью (что, кстати, подчеркивает ее абсолютную жестокость – иметь на руках ребенка и не пожалеть чужого малыша), приносит похищенное дитя к костру, на котором только что казнили ее мать, чтобы его сжечь. Но, будучи в сильном волнении, бросает в огонь собственного сына вместо сына ненавистного графа ди Луна. И после этого, отплакав и отрыдав свое, берет похищенного младенца и начинает растить его как собственного ребенка. Почему, спрашивается? Если уж ты так сильно ненавидишь графа, так брось его сына в лесу, пусть его волки съедят. Или сожги в том же костре, благо он еще, наверное, не догорел. Но нет, Азучена испытывает жалость к ребенку и, по-видимому, раскаяние. Только что лишившись собственного сына, она понимает весь ужас того, что собиралась натворить с графом, а сделала в результате с самой собой. Логично было бы после этого вернуть ребенка в замок, чтобы не причинять графу страдания, которые только что испытала она сама. Но она и этого не делает! Стало быть, не жалость и не сострадание руководили ею в тот момент. Тогда что же?

Мне представляется, что Азучена оставила маленького графа у себя с одной-единственной целью – заполнить внезапно образовавшуюся пустоту. С момента рождения собственного ребенка все ее существо приготовилось жить в режиме заботы, опеки, нежности, безграничной любви к крошечному существу. Механизм запущен, и вдруг оказывается, что он должен работать вхолостую. Душа, подобно железам, вырабатывает вещество, состоящее из нежности, любви, стремления защитить, и вещество это предназначено для того, чтобы окутывать ребенка. А ребенка нет. И оно разъедает душу и уничтожает ее, оставляя страшные язвы. Азучена производит механическую подмену объекта. Раз нет больше своего ребенка – возьмем чужого. Какая разница? Лишь бы с ума не сойти.

Она забирает малыша в табор, дает ему имя Манрико, и он растет среди цыган, ни о чем не подозревая. Что же происходило с Азученой все эти годы? Привязалась ли она к Манрико, привыкла ли считать его своим сыном? И да, и нет. Да, потому что переживает за его судьбу и помогает в его борьбе, насколько это вообще в ее силах. И нет, потому что, даже теряя его, даже видя, как его лишают жизни, она помнит о мести за свою сожженную на костре мать. И не рвет на себе волосы, а торжествует и потрясает морщинистыми старческими руками. И мне кажется, Леонид Сергеевич, что на протяжении всей оперы в Азучене происходит постоянная внутренняя борьба между привязанностью к юноше, которого она вырастила, и неотмщенной обидой за мать.

Можем ли мы считать, что с годами Азучена сделалась мудрее и все реже вспоминала о мести? Вряд ли. Если бы она сделалась мудрее, она бы подумала в первую очередь о том, что мать ее была наказана справедливо, и, стало быть, вопрос о мести вообще неправомерен. Поскольку она этого так и не поняла до самой старости, можно считать, что жажда мести с годами не стала менее острой. Отношение же к Манрико, напротив, с годами должно было становиться все более мягким, ведь даже между врагами происходит притирание и привыкание, если они много лет живут вместе. А они отнюдь не были врагами. И чем дальше, тем больше раздирало ее душу это страшное противоречие между стремлением отомстить за мать и любовью к приемному сыну. Наверное, самый пик этой душевной борьбы как раз и пришелся на те события, о которых повествует опера. Манрико ведет свою борьбу со старшим сыном графа ди Луна, то есть со своим родным братом, о чем, естественно, и не подозревает. Но Азучена-то знает, прекрасно знает, что Манрико поднял руку на родного брата, что, между прочим, тоже противоречит божескому канону. И взирает старая цыганка на это безобразие вполне равнодушно, ее совершенно не пугает тот факт, что Манрико по неведению поступает, мягко говоря, не совсем правильно. Она, поощряя войну, которую ведет Манрико со своим родным братом, косвенно мстит семье ди Луна, радуясь их поражениям и потерям. Более того, она поощряет Манрико и в его любви к Леоноре, на которой хочет жениться сам его старший брат. Чего же Азучена желает для Леоноры, между прочим, герцогини, согласно либретто, девушки из семьи хоть и обедневшей, но дворянской? Жизни в кочевом таборе? Леонора не пара ее приемному сыну, это очевидно, более того, она будет чужой в таборе, и это вызовет недовольство остальных цыган. Но это – пусть. Лишь бы еще одна потеря в стане ди Луна, лишь бы и в этом ему досадить. Нет, мысль о возмездии старую цыганку Азучену отнюдь не покинула, теперь в этом можно уже не сомневаться.

Еще один момент. По ходу действия Азучена имеет возможность общаться с графом, братом Манрико. Разве воспользовалась она возможностью остановить братоубийство, открыв ему глаза на происхождение его заклятого врага? Нет. Она дождалась, пока Манрико казнят, и только после этого злорадно сообщает графу: «Видишь, что ты наделал? То брат твой родной!» Вот он, момент ее наивысшего торжества.

И последнее. Когда Азучена попадает в плен к графу ди Луна, один из его военных командиров, Феррандо, опознает в ней дочь старой цыганки, двадцать лет назад сожженной на костре. Опознает спустя двадцать лет! Вам это ни о чем не говорит, Леонид Сергеевич? Я специально посмотрела несколько постановок «Трубадура» и в оперных театрах, и в записях, и всюду Азучена – морщинистая патлатая старуха. А сколько же ей лет на самом деле? Самое большее – пятьдесят, но на самом деле наверняка меньше, едва-едва сорок. Это во-первых. Во-вторых, если Феррандо узнал ее спустя двадцать лет, стало быть, она не так уж сильно изменилась, во всяком случае, совершенно точно, она не превратилась из молодой цветущей женщины, только что родившей своего первого ребенка, в ужасную костлявую, горбатую старуху. Иначе никакой Феррандо не смог бы ее узнать, вспомнить ее лицо через двадцать лет.

Подводя итог всему, что я здесь написала, хочу сказать: Азучена – персонаж безусловно отрицательный, исходя из логики ее поступков, но автор оперы ей явно симпатизирует, это недвусмысленно следует из музыки. И я, если вы мне позволите, буду играть именно эту двойственность, неоднозначность ее образа. Внешность же Азучены должна соответствовать ее реальному возрасту, это яркая сильная женщина, еще не утратившая своей красоты…»

<< 1 2 3 4 >>