Алексей Витковский
Витязь

Да отпоет, пока ему не спится…

    Дмитрий Горячев. Ветер

«…Наверное, я брежу. Хряснулся башкой, валяюсь в горячке, и медсестричка в белом то и дело несет мне утку… Но почему же тогда так хорошо?.. А может, я спятил и сейчас просигналит клаксон, откроются двери и дюжие санитары бросятся вперед, разворачивая смирительную рубашку в боевое положение… А может, кино… Хотя это же полная чушь! Никто не станет снимать фильм в зоне действия вражеской авиации и подводных лодок. Какое, к черту, кино! И где, в таком случае, кинокамеры? Но не может же это все происходить на самом деле! Однако происходит…»

Савинов сидел, прислонившись спиной к мачте и кутаясь в тяжелую шкуру. Было холодно. Но холод воспринимался как-то на краю сознания – слишком невероятным было то, что происходило вокруг. А происходило много разных вещей. Во-первых, сам корабль, на котором находился Савинов, представлял собой удивительное зрелище. Он будто сошел с рисунков из книжек про походы вещего Олега или Святослава. Настоящая лодья, крутобокая, со щитами вдоль бортов, на палубе которой занимались своими делами люди, сошедшие с тех же картинок. На первый взгляд они мало отличались от обычных рыбаков – кожаные накидки с капюшонами, сапоги. Но нет-нет и блеснет на чьей-нибудь шее ожерелье из дорогих камней или узорная серебряная гривна. Опять же эти чубы и усы… Савинов заметил, что хотя синие усы и носило большинство команды, но синего чуба больше не было ни у кого. Некоторые были стрижены, что называется, «под горшок», а один совершенно белобрысый здоровенный детина оказался обладателем довольно замысловатой прически. Основная масса его волос была собрана в хвост на затылке, а пряди, идущие вдоль лица, заплетены в кокетливые косички. Кроме всего прочего, густая борода детинушки тоже делилась на несколько коротких косиц. На поясе под плащом у всех поголовно висели ножи. Меч, как заметил Савинов, кроме вождя, никто при себе не имел, – вот ножи – это да. Зато у любителя косичек за красивый наборный пояс был заткнут массивный, совершенно не плотницкого вида топор.

Вся компания имела вид решительный и бывалый. Многие лица украшали шрамы, у некоторых – свежие багровые рубцы. У пары человек лица сплошь покрывала вязь татуировки, и эти лица производили совершенно жуткое впечатление. О татуированных физиономиях летчик никогда не читал… Щиты, вывешенные вдоль бортов, свертки характерной формы, спрятанные под скамьями для гребцов, из которых кое-где выпирали крестовины мечей и острия копий, – все указывало на то, что поход не совсем мирный и вряд ли безопасный. Впрочем, в то время, наверное, не бывало безопасных походов… В то время? Ха! Скорее уж в это…

Над головой хлопнул парус. Савинов поежился и посмотрел вверх. Он поймал себя на мысли, или, скорее, ощущении, как если бы внезапно оказался на театральной сцене, во время спектакля. Причем актеры не знают о том, что он посторонний… Парус хлопнул снова. Багряная свастика на нем на миг изогнулась, явив странную фигуру, состоящую из углов и дуг. Бумм! Волна ударила в скулу лодьи. Та слегка накренилась, затем выпрямилась, и на долю секунды стал виден далекий берег, серо-синий под ясным небом. Похоже, они меняли курс.

Бумм! Снова волна. Теперь в днище…

«…Банг! Банг-банг-банг!!! Пули звонко лупили в бронеспинку. „Ишачок“[18 - «Ишачок» – на жаргоне пилотов того времени истребитель И-16, конструкции Поликарпова.] содрогался, получая удар за ударом. Савинов сжимался в пилотском кресле, стараясь стать как можно меньше. „Мессеры“ взяли его в клещи, когда он возвращался на аэродром из разведки. Пара пристроилась сзади, и ведущий стал методично расстреливать одинокий советский истребитель. Другая пара шла выше в готовности добить русского, если тот выкинет какой-нибудь фортель.

Банг! Банг-банг! Это он пристреливается из пулеметов. А вот теперь будет бить из пушки – не спасет и бронеспинка! Савинов ввел самолет в скольжение на крыло. Пушечные трассы прошли мимо. Снова пулемет. Снова считать рикошеты. Еще скольжение! Снова промазал фриц! Аэродром уже близко. Фашист психует, судя по трассам. Нервишки шалят – он над чужой территорией. Если вдруг придется здесь прыгать – то почти наверняка в плен к этим звероподобным русским…

Внизу проносятся сопки Заполярья. Кругом снег, хотя еще сентябрь. Голые скалы и редкие деревья. Аэродром все ближе, но фашисты наседают. Радио нет, и нельзя вызвать помощь.

Самолет пока слушается, но повреждения уже значительны.

Савинов, решившись, резко направил машину в склон сопки, на снижении набирая скорость. Оглянулся. Похоже, фашисты купились. Идут выше – думают, сбит! Ну-ну… „Ишачок“ сделал горку, проскочив над самой верхушкой сопки. „Мессеры“ кинулись следом, и трассы снова замелькали совсем рядом. Однако высоты уже хватит… Савинов выполнил управляемую бочку. Скорость резко упала. Фашисты, не успев среагировать, проскочили вперед. Сзади снизу – позиция для атаки идеальная!

Он спокойно взял ручку чуть на себя и нажал гашетки. Истерзанный самолет содрогнулся. Длинная очередь ударила во вражеский истребитель, и тот, вспыхнув, беспорядочно закувыркался вниз. Пилот не успел выпрыгнуть – слишком мала высота. На крыльях горящего „мессера“ Савинов увидел голубые свастики. Финн!..»

Савинов рассматривал рисунок на парусе. Концы финской свастики был загнуты в другую сторону, к тому же они прямые. Когда-то он читал в энциклопедии, что в принципе это знак солнца, но фашисты его вывернули наоборот. Тогда этот – на парусе – правильный. Солнцепоклонники…

Что-то глухо шлепнулось на палубу рядом с ним. Савинов глянул – сверток. Он поднял глаза. Принесший сверток кряжистый воин с русым чубом на голове присел рядом, кивнул: разверни.

Внутри оказалась одежда, вроде той, что носили здесь все. Длинная рубаха с воротом и рукавами, окаймленными затейливо вышитым узором, свободные штаны, что-то вроде вязаных носков без пятки, и низкие кожаные сапоги без каблука.

Кряжистый еще раз кивнул на одежду:

– Звать меня Храбр. Прими дар – не обидь, то моя одежа, а ростом мы с тобой одинаковы… Да по-нашему разумеешь ли?

– Отчего ж не разуметь, – Савинов улыбнулся. – Разумею. Спасибо тебе, жаль, отдарить нечем… Меня Александром зовут.

– Александрос – имя ромейское, – сказал Храбр и тут же произнес фразу на незнакомом языке. Савинов сумел разобрать только что-то вроде «ипоплиархос». Похоже, с ним пытались говорить по-гречески. Он покачал головой.

– А не ромей, – подвел итог Храбр. – По-нашему говоришь как-то не так… Какого ж ты рода? Одежи при тебе не было…

«Русского!» – хотел было ответить Савинов, но вдруг понял, что вопрос не простой. Историю он мало-мальски знал и помнил, что в средние века все воевали со всеми или почти со всеми. Откуда ему знать, кого в этом мире называют таким именем. Может, у его спасителей с ними война…

– Пожалуй, я теперь и сам не знаю, – сказал он.

– Оно и понятно, – Храбр посмотрел на небо. – Ты из-за Грани вернулся, друже. Слыхал я про такое. Иногда, сказывают, люди после все забывают, даже имя свое, и не говорят вовсе. Рычат… Тебя боги любят. Оставили имя, язык. Нас бурей сюда пригнали… Вот только «Пардуса» не видать. Было у нас, друже, две лодьи… Да ты примерь одежу-то.

Савинов взял штаны и встал, сбросив с плеч медвежью шкуру. Холодный ветер обжег тело. Кожа сразу покрылась мурашками. «Интересно – минус сколько сейчас?» – рассеянно подумал он, натягивая штаны. Ткань была мягкая и плотная. Савинов затянул веревочку, заменявшую резинку. Накинул рубаху, сотканную из толстых шерстяных нитей, просунул голову в ворот и… замер. Они все были здесь…

Вся дружина собралась в молчании вокруг мачты, лишь черноволосый рулевой остался на корме. С обнаженными мечами, опущенными лезвием вниз, воины дожидались, когда он закончит одеваться. Каким-то образом за одно лишь мгновение они совершенно бесшумно извлекли оружие из тюков и взяли их с Храбром в кольцо. Что-то, черт возьми, происходит? Сашка решил, что лучше всего – действовать так, будто ничего не случилось. Поэтому он под взглядами десятков глаз спокойно опустился на палубу и стал обуваться.

Сапоги оказались впору. Поднявшись, он встретился взглядом с синеусым вождем. Тот смотрел сурово, испытующе. Савинов ждал. Терпение выручало его не раз в самых, казалось бы, гиблых ситуациях.

Наконец вождь шагнул вперед и… стоя на одной ноге, стал стягивать с другой сапог. Стянул и поставил посреди круга. Храбр зашептал над ухом. Пришлось снова разувать правую ногу. Вождь положил руку на плечо летчика:

– Ступи в мой след!

Савинов не понимал, что происходит, но послушно сунул ногу в голенище. Обувка оказалась великовата. Как только он притопнул подошвой, воины, стоявшие вокруг, вдруг вскинули вверх мечи и шагнули вперед. Над его головой образовался звенящий шатер из клинков.

– Любо! Любо!! – рык воинов оглушил, но кровь вдруг закипела в жилах, и летчик обнаружил, что кричит вместе со всеми. И только теперь, казалось бы без связи с происходящим, он понял, что, похоже, действительно умер там – в сорок втором, в волнах Баренцева моря.

Глава 7

Сага о Хагене

…Я пущенная стрела,

И нет зла в моем сердце, но

Кто-то должен будет упасть,

Кто-то должен будет упасть

Все равно…

    Из песен группы «Пикник»

Острие клина – самое сильное и одновременно наиболее уязвимое его место. Вождь должен быть там, где опаснее всего. Стурлауг – впереди. Хаген понимал, что против такого врага идти на острие клина – почти верная смерть. Он чувствовал, как воздух вокруг отца ощутимо наполняется звенящей силой. Его губы шевелились. Что он читал – вису? Молитву? Заклинание? Было ясно одно – Ингольвсон готовится нанести удар, и его сын должен дать ему время сделать это. Хаген встал справа от отца, чтобы прикрывать не защищенный щитом бок. Но он понимал, что этого будет мало.

Наконец Стурлауг ударил секирой в свой щит. Хирдманы дружно топнули правой ногой, призывая Землю в свидетели. Стальной клин качнулся и двинулся вперед. Кто-то из воинов, кажется Греттир, нараспев читал строки «Саги о Сильных». Строй врагов приближался. Высокие, нечеловечески неподвижные, они спокойно ждали викингов, как прибрежные скалы ожидают волну прибоя. Непоколебимо.

Острая искра озарения пронзила мозг молодого вождя. Что бы отец ни задумал, его, Хагена, дело хотя бы на миг оттянуть внимание врагов на себя. И он сделал то, что запрещали все неписаные кодексы хирда. Он нарушил строй.

В последний миг перед столкновением Хаген рванулся вперед, обогнав хирд всего на один шаг. Течение времени замедлилось достаточно, чтобы он увидел три неотвратимых клинка, устремившихся к нему с разных сторон. Если бы он остановился здесь, то погиб бы мгновенно. Но Хаген не остановился, а с ходу врезался плечом во вражеский щит прямо перед собой. Враг среагировал, привычно подавшись навстречу для отражения натиска. Плечо онемело. Клинок одного из противников рассек воздух рядом с левым предплечьем, второй распорол плащ, рукоять меча ударила по шлему, но было поздно. Хаген бил в край, и щит развернуло. Совсем немного – противник был очень силен, но этой бреши хватило, чтобы сунуть в нее клинок. В этот миг с грохотом лопнули прочные доски вражеского щита – Стурлауг нанес свой удар. Противник Хагена опрокинулся навзничь. Его голова вместе со шлемом была разрублена пополам. Противник слева оседал – клинок Хагена нашел его шею. Тот, что справа… Тело Хагена действовало быстрее, чем ум. Оно совершило перекат, и смерть пронеслась в двух пядях от виска.

Вслепую отмахнувшись, Хаген вскочил. Клин хирда уже разорвал строй Стражей Храма. Стурлауг провыл очередную команду. Теперь две группы врагов были оттеснены друг от друга и окружены порознь. Хирдманы, используя свое численное превосходство, навалились на них со всех сторон.

Битва была свирепой. Оскальзываясь на дымящихся внутренностях и крови павших, хрипя и ругаясь, рубить, рубить, рубить! Кровавый взблеск. Кто-то из хирдманов падает. На его месте другой. Рослый страж неуловимым движением клинка отсекает ему кисть. Рыча от боли, викинг бьет его ногой в щит, опрокидывает, прыгает сверху и… натыкается на меч. Хаген подскакивает сбоку. Враг, уже стоя на одном колене, рубит ему по ногам. Левый клинок викинга отражает этот удар, правый обрушивается на шлем. О2тбив! Враг очень быстр. Он мгновенно контратакует. Взблеск. Лязг. Они оказываются совсем рядом. Зрачки Стража расширены до предела. Берсерк? Хаген резко наклоняет голову. Кабан на его шлеме рассекает противнику щеку. Одетое броней колено вонзается в бок. Страж отброшен. Его щит чуть-чуть отклоняетсяся и… Клинки Хагена водопадом рушатся в эту щель, рассекая мышцы и кости… Упершись ногой в мертвое тело, викинг выдирает из него мечи.

Быстрый взгляд вокруг. Здесь все кончено. Белый мрамор двора залит кровью. Тела лежат грудами. С болью Хаген увидел, насколько поредел хирд. А ведь они даже не вошли внутрь!.. Вот сильные плечи воинов уперлись в створки ворот. Те легко поддались напору. Вперед!

Анфилады переходов, ярко освещенные залы, чудесные лампады в бронзовой оправе. Стены покрыты затейливой резьбой, всюду сверкание самоцветов. Воины настороже. Разбившись на десятки, с оружием наготове, они исчезли в боковых переходах и галереях. Легкораненые остались охранять вход и помогать тяжелым.

Двигаясь вперед, Хаген с изумлением смотрел вокруг. Он не был в Миклагарде и Руме,[19 - Рум – Рим. Но ромеи – это византийцы, а римляне – румляне.] но по рассказам отца знал об их богатстве. Однако он не помнил, чтобы кто-нибудь рассказывал про такое. Храм был чудесен. Настолько огромный, что в нем могли затеряться три таких отряда, как хирд Стурлауга, он был на удивление пуст. Стражи были сильны, но и их оказалось ничтожно мало. Если бы они отступили внутрь и стали действовать из засад, то, пожалуй, никто из хирда не вернулся бы домой. Возможно, им помешал поступить так какой-нибудь обет…

Откуда-то издалека донесся женский визг. Спутники Хагена хищно напружинились, вглядываясь в полумрак переходов, в надежде увидеть стройный стан кричавшей. Судя по голосу, она молода. Месяцы на палубе корабля создают в мужском теле особое напряжение, которому есть только один выход…

Снова визг – теперь нет сомнения – женщина не одна. Это хорошо…

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 ... 12 >>