Андрей Олегович Белянин
Охота на гусара

Ну да и бог бы с ними! Главное – понимание и братская любовь друг к другу. Вы не поверите, как счастливы были бедные сельчане узнать, что мы не бежали от врагов, что остались их защищать, что Россия жива и у государя длинные руки. Последнее тоже было немаловажным, ибо находились малодушные личности, прельщённые слухами, дескать: «Буонапартий несёт всем вольную, и крепостных боле не будет»… Надо ли говорить, что то была ложь, гнусная и бесстыдная, и большинство рассудочного народа правильно разбиралось в сложившейся ситуации. Армия близко, барин вернётся, оброк платить надо, а шалить по усадьбам – ни-ни!

Крестьяне, окончательно уверовав в то, что мы и впрямь русские, тащили хлеб, пиво и пироги. Я же, вальяжно развалившись на соломе, милостиво беседовал со старостами.

– А что, мужички, отчего вы полагали нас французами?

– Да вишь, родимый, – тыкали они в мой ментик, – шибко на одёжу ихнюю схожо будет.

– Право, конфуз какой… Но знайте – ныне нет вседневных параллельных позиций! Лучший способ защитить предмет неприятельского стремления состоит не в параллельном, а в перпендикулярном или, по крайней мере, в косвенном положении к сему предмету, – начал было я, но смолк в изумлении, видя их непроходимую несознательность.

– Ага, ага… – неуверенно согласились они. – Урожай богатый, а тока свёкла всё одно не та, и коров от клевера пучит, хотя овёс бы сеять надо.

– Вы о чём это?

– А ты о чём, родимый?

– Да разве ж я с вами не русским языком разговариваю?

В ответ они так ревностно замотали головами, что я засомневался. Надо бы записать в книжечку, мол, на народной войне должно не только говорить языком черни, но и приноравливаться к ней в обычаях и одежде. Я твёрдо решил впредь ходить в мужицком кафтане, отпустив бороду, пахнуть чесноком и луком, мыться в бане только по субботам и стричь волосы под горшок…

Французы меж тем обнаглели настолько, что шайки их мародёров вдвое-втрое превышали наш отряд, причём негодяи грабили именно те места, кои находились под нашей охраной! Несколько раз нас таки вынудили принимать бой… Особенно памятливым выдалось сражение в окрестностях Вязьмы, куда мы успешно попали благодаря неверному чтению карты в темноте, на ходу, вверх ногами.

Смеркалось… В упоительности российских вечеров всегда есть что-то притягательное для мятущейся души одинокого гусара. Возвышающее пение петухов, далёкий крик козодоя с чьей-то крыши, молчаливый месяц, и где-то далеко горит-горит моя звезда… Дозорные казаки донесли, что впереди небольшое село, явно не тронутое неприятелем, и заглянуть не грех, так как ночевать всё равно негде. Однако прежде, чем мы подошли к селению, всё резко переменилось.

– Французы!

– Сколько их? – гордо вопросил я, доставая из ножен свою кабардинскую шашку.

– Да, поди, сотни две! – ответил молоденький казачок.

– Ночуем в лесу! – Я небрежно швырнул клинок обратно – нет большой славы в том, чтоб побить врага равного. Вот ежели бы на каждого нашего да по десять французов…

– А и врёт же он, ваше благородие, – вмешался хорунжий, – совсем со страху голову потерял – маленький разъезд, не больше двух дюжин сабель.

– Не след воину государеву от страха голову терять, – наставительно поддержал я, вновь выхватывая шашку. – А ну, за мной, донцы-молодцы!

Быстрее молнии вышли мы в тыл мародёрам, пинками и пиками принудив последних к позорному бегству. Эх, бесшабашная русская удаль! Ветер, поющий в ушах, грозно вздымающаяся грива верного коня и умилительные спины отступающего врага. Как только смели они прийти на землю нашу, осквернять храмы, жечь дома, сидеть в наших комнатах и вести в кабинеты наших девушек…

– Французы-ы!

– Бей их в песи! Круши в хузары! – безмятежно откликнулся я, ибо истинный смысл сказанного дошёл не сразу.

– Дык сзади же!

Пресвятая Богородица-а… И впрямь сзади нас старательно догоняли французские драгуны. Разумеется, в честном бою партикулярным оружием вёрткий гусар всегда одолеет неуклюжего драгуна, но мы никак не могли поворотиться и дать бой! Во-первых, драгун было мало не целый полк, а во-вторых, на шум сражения обернулись бы и те, кого мы гнали прочь. Наш маленький отряд рисковал быть зажатым между двух огней!

А посему я принял тактическое отступление, объединив оное с решительным наступлением, чем окончательно ввёл в заблуждение врага. Заспанные жители деревеньки у околицы в изумлении смотрели, как мы с гиканьем и свистом гонялись друг за другом, наматывая круги, как баба пряжу. Впереди фуражиры-мародёры, следом я с гусарами и казаками, а уж за нами тяжеловесные драгуны на костистых лошадях. Шум, веселье, суматоха!

Однако ж на пятом, не то шестом круге к неприятелю подоспела подмога. Видимо, драгуны шли не одни, и краем глаза я вовремя увидел разворачивающую пушки бригаду конной артиллерии. Восемь стволов только и ждали своего часа, а суровые канониры с горящими фитилями напоминали грозных ангелов войны. Предвидя неминуемое столкновение, я приказал «рассыпаться» и, догнав фуражиров, резко прыснуть в стороны!

Мой план имел совершеннейший успех, сам Суворов мог бы гордиться таким манёвром. Как только французы скрылись за спасительной артиллерией, мои молодцы, как мышки, метнулись кто куда, открывая торопливому залпу противника стройные драгунские ряды! Пушечные ядра вздыбили землю под самыми копытами их лошадей. Гром, пальба, ужас – и смех и грех… Непотребную и неповторяемую ругань наполеоновских солдат я воспроизвести не берусь… Даже наши серые крестьяне возмущённо плюнули, покраснели и, неодобрительно покачивая бородами, отправились спать.

Конечно, война – не место для реверансов, но зачем же так ругаться при людях?! Мало ли кого накрыла собственная артиллерия, а ежели бы тут были женщины и дети? Русский гусар никогда себе такого не позволит! Я вот лично слышал, как именно выразился незабвенный Бурцов, когда его же кобыла наступила ему прямо на начищенный сапог… тоже эпитеты, знаете ли!.. Но так он ведь сообщил это исключительно ей одной на ухо… Общественная нравственность – не пострадала! Правда, лошадь окосела, кажется…

В ту ночь мы спали в лесу, не рассёдлывая коней своих, прямо на сырой земле, завернувшись в бурки и плащи. Без одеял, без подушек, без костров, намотав поводья на руку. Из хитрой предусмотрительности мы сначала зажгли огни в одном месте, а сами тут же перебежали на другое. Запалили костёр и там, а перейдя уже на третье, и повалились без огня. Много леса не сгорело, благо, как помнится, осень была сырая. Так и поступали десять ночей кряду, опасаясь, что неприятель отыщет наш притон. Но глупые французы ночью по лесам не шарили, боясь простуды, так что, божьими молитвами, никто нас не искал. Никому-то мы, бедные, не были нужны в этой глухой чащобе…

* * *

В начале сентября близ села Токарева разогнали мы шайку мародёров, нагло прикрывавшую целых две телеги подарков из самого Парижа, предназначенных лично императору. Как вы понимаете, сердца наши кипели возмущением при одной мысли о том, что бессовестные французы обосновываются на земле русской так, что уж и посылки с сувенирами себе возят. Того гляди, заведут регулярную почту, приведут в порядок дороги, начнут строить школы и больницы, а там и подавно дадут беспашпортный въезд в какую-нибудь Европу. Нет, господа хорошие, благодарим покорно! Мы – Россия, на всё свой путь и своя судьба. Не след нас общим аршином мерить, в нас верить надобно…

Пока крестьяне и казаки занимались разделением между собой военной добычи (креплёных вин, кружевного белья, лягушачьих лапок, шоколадных трюфелей и самоучителей любви по-французски), я с поручиком Бекетовым выступал перед старостами трёх близлежащих сёл с патриотической речью:

– Для начала предлагаю добровольно сдать все захваченные у неприятеля ружья, порох и боевые припасы. И неча на меня так смотреть! Знаю я вас: хлебом не корми, тока дай из-за околицы по проезжему из пушки пальнуть. А ну как то не французы будут, а, не дай бог, я?! Так что всё сдать от греха подальше! Ништо, с оглоблями перетопчетесь…

После долгих уговоров, взаимных упрёков и обид, битья шапкой о землю и клятв «да вот те крест!» нам нехотя вернули: два кремнёвых пистолета, один неисправный мушкет, три немецких штуцера, мортиру времён царя Иоанна и четыре полевых батареи в полном составе – от пыжей до банников. Думаю, ежели бы их ещё хорошенько потрясти, так мужички бы нам и канониров выложили…

– А с врагами Отечества поступать следует долженствующим образом, – внятно давал наставления я, делая паузы, дабы местный дьякон успевал записывать. – Примите их ласково! Ну там хлеб-соль, детишки в белом, девок покрасовитее вперёд выдвиньте. Нет таких?! Ну хоть приблизительно, в крайности сей самых нестрахолюдных толкайте! Да чтоб погрудастее, француз такое любит. Самогону не жалеть! Не сметь жалеть самогонки для Родины!

Некоторые всплакнули, но воли барской ослушаться не смели, а посему я продолжал:

– Как напьются мусью до поросячьего визгу и убедитесь вы, что они точно заснули, – бросьтесь на оружие ихнее (обыкновенно кучей в углу избы или на улице поставленное…) и всей толпой свершите то, что Бог повелел! Кто сказал? В каком разрезе?! Нет, этого нельзя, это лишнее и вообще – грех содомский… Просто истребите их, тела закопайте в хлеву, за овином, на огороде или в других непроходимых местах. И не жалейте неприятеля – бейте обухом в висок, душите вожжами, топите в кринках с молоком! Граблями их, а то и вилами, пущай и бабы за серпы возьмутся – всё руку набьют…

Бекетов дёрнул меня за рукав, молча показывая, что кое-кого из малодушных уже тошнит. Не буду лгать, и мне самому бессмысленная жестокость душевно противна! Однако, когда речь заходит об избавлении земли отеческой от саранчиных орд супостата, – нельзя медлить да раскланиваться…

– На место, где зарыли их, набросайте брёвен, навоза, хлама всякого. Добычу военную, как то: мундиры, ремни, каски и прочее – по избам не тырить! Другие горшки для ребятни подберёте. Всё надобно сжечь или закопать до лучших времён. Это правильнее будет, хозяйственнее. Наполеон не вечен, а хорошее суконце всегда в цене… Случись неприятелю напасть внезапно – меня на помощь не звать! Забудьте, где и видели и слышали имя моё. Господь велит православным христианам не выдавать друг друга чадам антихриста, кои не щадят и храмы божии! Два раза предупреждать не буду, узнаю, кто на меня навёл, – и враз в Магадан по этапу, с песнями…

Старосты рассудительно кивали, искренне надеясь впредь никогда со мной не встречаться. Ну разве что один на один в тёмном переулке, когда я пьяный, а их десять и у каждого за пазухой кистень…

После сего, перевязав пленных, я определил к ним урядника с казаками и направил в Юхнов, для сдачи городскому начальству под расписку. Пущай их там кормят, у нас и своих дармоедов полно. Уходили из села с припевками, нагруженные плюшками, варёной картошкой и яйцами. Казаки всегда поют, когда в пути, а я, слушая их незамысловатые напевы, лишний раз поражался глубине и могучести нашего языка…

Увидал-то злой французик
Огонёк расейский,
Увидавши огонёчек,
Начал убегати.
Мы французика нагнали,
Знамя отобрали.
Ой да горячий атаман,
Что ни Денис да то Васильевич…

Ох и не говорите, а вот есть, есть в народной песне какая-то щемящая сердце простота, сродственная истинной поэзии и необъяснимой широте славянской души. Вот вроде бы и нет ничего, ан как заведут разноголосьем – плакать хочется… Я думал о высоком предназначении нашего народа, о его нравственном превосходстве над французами, ибо народ, слагающий такие умные и образные песни, – воистину непобедим!

Из парнасских витаний меня вывел вахмистр Иванов, тот ещё орешек, должен признать. Головорез и дебошир, несколько раз за пьянство и буянство (о, я рифмую!) разжалованный мною в рядовые и вновь пожалованный в чин за безоглядную храбрость.

– Денис Васильевич, а не опрокинуть ли нам по маленькой? Уж больно вечер сырой…

– Пить на войне?! – всем сердцем ужаснулся я. – Только для сугрева, а так и в рот не брать!

– Не без понятия, совесть имеем, – согласился он, на ходу наливая из кожаной фляги. Водка была палёная, но… а ля герр, ком а ля гер!

– Так за победу русского оружия?!
<< 1 2 3 4 5 6 ... 8 >>