Андрей Юрьевич Курков
Добрый ангел смерти


На стенке над умывальником висело зеркальце, и я подошел к нему, чтобы промыть глаза и посмотреть на себя. Мое лицо напомнило мне кадры хроники из Освенцима. Может быть, это и было преувеличением, но я еще никогда не видел у себя на лице таких огромных серо-синих кругов под глазами и такого заострившегося по-покойницки носа.

Умывшись холодной водой, я вернулся к столу. Не без брезгливости съел принесенный с собой бутерброд с молочной колбасой. Хлеб уже задеревенел, а колбаса была так далека от свежести, как я был в этот момент далек от сытости.

Включил электрочайник и снова посмотрел на банку растворимого кофе, а потом – автоматически – на «детскую смесь».

«Нет, – подумал я. – С кофе повременим, а то еще один такой полет, и я умру от физического истощения».

Я заварил себе чаю. Посмотрел на часы – без пяти четыре. Тишина. Даже крысы ничем не выдают своего присутствия.

Покончив с чаем, я положил в свою сумку три банки «молочной смеси». Зачем я их брал с собой? Наверно, хотелось еще когда-нибудь «слетать в космос». Потом подошел к двери, снова прислушался и, ничего не услышав, аккуратно отодвинул тяжелые железные засовы. Выдержав после этого паузу, я приоткрыл дверь и в возникшую щель ворвался свежий ночной воздух – приятно прохладный, как джин-тоник со льдом.

– Ну, пошел! – приободрил я себя и, раскрыв дверь пошире, выбрался в проем. Потом также тихо прикрыл дверь и, достав ключ, провернул его в замочной скважине. Тяжелый ригельный замок негромко скрежетнул. Я спрятал ключ в карман брюк и, пригнувшись, на цыпочках пошел под стеной дома. Когда я уже почти дошел до угла, мне в спину ударил свет внезапно включенных автомобильных фар. Я дернулся что было силы вперед, бросил себя за угол и побежал, уже не глядя по одинаково темным сторонам. Слышал, как завелся мотор, и даже показалось мне, что в какой-то момент звук его меня достигает, но когда я наконец остановился, запыхавшийся, вокруг было тихо.

«Ушел!» – обрадовался я, но улыбнуться не получилось.

Я не просто ушел, а и сумку с тремя банками «молочной смеси» прихватил. Не выпустил ее из руки, несмотря на пережитый ужас реальной или полуреальной погони.

9

И снова, вернувшись в свою новую квартиру в предрассветной мгле, я начал день со стирки одежды и принятия ванны.

Постепенно отмокнув и окончательно придя в себя и еще сильнее ощущая колючий глубинный голод, я даже не оделся, выйдя из ванной комнаты. Только обтерся полотенцем и сразу – на кухню. Нашел в холодильнике хвостик молочной колбасы, банку шпрот и охлажденный кусок черного хлеба. По мере того как мой желудок наполнялся едой, я начинал ощущать холод. В квартире не было холодно, но, видимо, организм заново приспосабливался к земной атмосфере и температуре после двух суток «космических полетов». Перед чаем я набросил на себя халат.

В халате и чай казался слаще. Чувство комфорта как-то оживляло меня, и я уже поглядывал на подоконник, где в серо-зеленой папке лежала рукопись Гершовича. Не знаю, как-то по-другому я смотрел на нее теперь, после своих неожиданных приключений. Но интерес мой к идеям и мыслям этого покойного любителя-философа не угас. Скорее наоборот.

Я полистал рукопись, но вчитываться в мелкий почерк не было сил. А тут еще вспомнил, что в коридоре лежит моя черная сумка с тремя банками «молочной смеси». Сходил туда, переложил банки в кухонную тумбочку – все-таки, что бы там внутри ни было, но оно очень съедобно!

И лег спать, послушный зову тела, уставшего от полетов.

10

Наступил следующий день, свежий и солнечный. И проснулся я, к своей радости, рано – около семи. Сварил кофе.

«Ну вот, – думал я, – работа моя позади. И неинтересно мне, что там все же произошло. Жизнь дороже».

Взял эстетским жестом маленькую чашечку с кофе и поднес ко рту. Подержал ее на весу, чтобы ощутить аромат арабики, но в нос ударил стойкий запах корицы, вернув меня в состояние озадаченности. Опять запах моей руки перебивал запах кофе.

Я покачал головой. Глотнул кофе – все-таки вкус у него был настоящий и стоящий.

«Надо жить!» – подумал я. (Оптимистические мысли обычно до глупости банальны.)

Учителем истории я уже никогда не буду. Неблагодарное это дело! Надо снова искать работу охранника. Здоровье есть – восемь лет плаванья и три года фехтования. На работодателей это какое-то впечатление производит. Найти бы снова ночь через две. Чтобы оставалось время заниматься решением философских загадок. Жизнь должна приносить удовольствие – каждому по потребностям.

А за окном светило весеннее солнце и долетали гулкие обрывки мегафонных фраз – на Софиевской площади снова шел какой-то митинг.

Захотелось прогуляться. Выйдя из дому, я прошел мимо митингующих, над головами которых реяли красно-черные флаги УНА-УНСО. На борту грузовичка с мегафоном в руке к чему-то призывал мужчина с длинными седыми усами, свисавшими чуть ниже подбородка. Я не хотел вслушиваться – мимолетные движения человеческих масс меня не очень интересовали. Политика – это лишь строительный материал новейшей истории, что-то вроде цемента. Стоит только встрять в нее – и все! Затопчут, потом выкопают – и станешь экспонатом в каком-нибудь захолустном историческом музее.

Я прошел между грузовиком и толпой митингующих, внимание которых было полностью отдано оратору. На ходу заметил несколько раздраженных взглядов в свою сторону. Наверное потому, что я проходил мимо, не желая присоединиться к их великому стоянию. Но при всей моей симпатии к каждому страждущему – я ценил любую целеустремленность в людях, лишь бы не вешались сами и не убивали других, – состраданием мое отношение к подобным людям и ограничивалось. Предложить им больше, чем сострадание, было бы уже опасно для меня. Я любил себя и свою свободу и в отношениях с женщинами страсть предпочитал любви – страсть сильнее, не поддается никаким правилам и исчезает так же внезапно, как и появляется.

Еще долго мне в спину кричал мегафонный оратор, но, дойдя до Оперного, я уже и о нем забыл. Спустился вниз на Крещатик. Прогулялся. Зашел в кафе. Добавил себе в кровь кофеина.

Посидев минут пятнадцать за столиком кафе, продолжил свою бесцельную прогулку. Ноги сами вывели меня к университетскому скверику. День был явно не «клубный». Только на одной скамейке двое стариков без зрителей играли в шашки.

Остановившись над ними, я вдруг заметил, что позади меня, метрах в пяти, тоже остановилась странная пара – черноусый худолицый парень и такая же худолицая черноволосая женщина. Парень курил трубку. На мгновение наши взгляды встретились, и я увидел в недобром прищуре его глаз напряжение и враждебность.

«Может, показалось?» – подумал я, не понимая, чем мог испортить им настроение.

Снова вернулся к играющим в шашки и тупо уставился на доску, забыв об этой странной паре. Когда я оглянулся минут через пять – их уже не было.

Вскоре я отправился домой – прогулка придала мне свежести и подняла настроение.

Я шел по Владимирской, а навстречу мне двигались участники только что закончившегося митинга. Я словно врезался в ледоход, но их было не очень много, так что я, бережно лавируя, легко избегал ненужных соприкосновений.

Уже подойдя к своему парадному, я снова заметил краешком глаза что-то подозрительное. Обернулся и увидел на противоположной стороне улицы опять ту же чернявую парочку. Они, видимо, смотрели на меня, но когда я обернулся – резко отвернулись.

Озадаченный, я зашел в парадное.

Дома присел в кресло и задумался. Постепенно ко мне пришло успокоение. Скорее всего, это было случайное совпадение – со мной так бывает: ходишь по городу и три-четыре раза сталкиваешься лицом к лицу с одним и тем же легко запоминающимся человеком. Тут уж и он, наверно, тебя за кого-то принимает, да и сам ты начинаешь гадать: с чего это он за тобой следит? Главное – они не были похожи ни на бандитов, ни на наркодельцов, так что никакого отношения к происшедшему на складе «детского питания» они иметь не могли.

11

Ночью меня разбудил телефонный звонок.

– Слышишь, козел? – ворвался в мою сонную голову неприятный мужской голос с хрипотцой. – Тебя просили выйти, но никто не просил закрывать за собой двери! Ты нам теперь должен десять штук за лишние хлопоты. Ровно через неделю ночью к тебе подойдут за зелеными. Если не соберешь – твои проблемы. Квартиру заберем.

– Кто это? – инстинктивно вырвалось у меня.

– Ты что, не понял? – возмутился голос. – Если я счас скажу, кто это, с тебя будет не десять, а двадцать штук, лох поганый!

Короткие гудки уже доносились из трубки, а я все еще держал ее возле уха. Сон прошел, и на его место просачивалось ощущение тоскливой и грязной реальности.

«И чего я действительно эту дверь закрыл? Может, и бежать бы не пришлось, если б замок не щелкнул…»

Тоска овладевала мной. Ночь была испорчена, и хотелось верить, что только ночь. Хотя эти десять штук, которые с меня кто-то хотел снять за закрытую складскую дверь, не были похожи на шутку.

Я встал, помыкался по комнате, освещенной только сумрачным ночным свечением неба, пробивавшимся через окно и делавшим темноту доступной глазу. Опять ночь оказалась бесполезным временем суток – теперь уже мне не заснуть.

Я взял книжку-матрешку и пошел на кухню. Сварил кофе и уселся за стол. Вытащил из Толстого «Кобзарь» и, все еще щурясь, привыкая к кухонной лампочке без абажура, свободно, как висельник, болтавшейся на проводе над потолком, раскрыл эту книгу, принесшую в мою жизнь что-то неожиданно светлое и загадочное, отвлекающее меня от тусклой ежедневной реальности.

Наверно, читать рукопись Гершовича было бы интереснее, но я боялся концентрации его мысли. А здесь, на полях «Кобзаря», каждый написанный мелким почерком комментарий выглядел отдельной картинкой, красиво оформленной, взятой в рамку, так что можно было эту картинку и рассматривать и обдумывать, не чувствуя при этом усталости мысли.

«Мужчина всю жизнь борется со своим якобы природным назначением «быть сильным», он тратит иногда всю жизнь на сознательное вырабатывание этого качества, подсознательно же всегда находясь в поиске зашиты, которую может дать и дает ему только женщина. Всякое проявление природного мужского качества он посвящает поиску этой защиты. В политике этот естественный процесс используется как раз для инъектирования патриотризма, ведь всякий монумент, воздвигаемый родине, изображает женщину, и часто в воинственной позе. Женщину – защитницу слабых, то есть мужчин».

Горечь кофе осела на языке, и мне захотелось задержать этот вкус до утра – он и бодрил, и отвлекал от запаха корицы, который, казалось, уже витал по всей квартире, куда бы я ни заходил.

Я снова пролистал несколько страниц.

«Любовь к себе и к своей жизни мужчина легко переносит на любовь к женщине, пытаясь сделать ее составной частью своей жизни».
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 14 >>