Б. К. Седов
Первый удар

Восьмиугольные часы в рамке из красного дерева, висевшие на стене, над головой генерала Пушкина, показывали половину первого.

Это значило, что срочное совещание, начавшееся в девять тридцать и представлявшее собой нелепое толковище, на котором каждый из присутствовавших врал, пытаясь выгородить себя за счет других, продолжалось уже три часа.

Глядя на своих подчиненных, которые косноязычно оправдывались перед ним, Пушкин начал раздражаться.

Вот уже целых три часа два десятка майоров и полковников, чьи загривки бугрились складками тугого сала, а лица имели багрово-серый оттенок залежалой говядины, запинаясь, говорили о повышении показателей борьбы, об улучшении криминогенной обстановки, причем неясно было, что для кого улучшается, о строительстве каких-то тюремных храмов, призванных сделать из убийц и насильников послушных и покорных Создателю овечек, а также о множестве не имевших никакого отношения к основной цели приезда генерала Пушкина вещей.

Старшие офицеры, сидевшие по обеим сторонам длинного стола, во главе которого положил перед собой сцепленные руки Пушкин, один за другим произносили удушливые доклады, так же похожие друг на друга, как их серые мундиры. Пушкин прекрасно понимал их нехитрую тактику – они привычно рассчитывали измотать и утомить его тупыми и скучными выступлениями и довести до состояния усталости и безразличия, когда он, желая только одного – чтобы эта невыносимая бодяга наконец закончилась, – сделает всем традиционный втык и пойдет пьянствовать с избранными.

Но на этот раз их ожидания не могли оправдаться.

Они не знали об этом, а Пушкин знал и с чувством злорадного предвкушения расправы над безответными рабами оглядывал сидевших перед ним подчиненных, придав прищуренным глазам выражение проницательности и многозначительности.

Раздражение поднималось в генерале медленно, но уверенно. Чувствуя это, Пушкин готовился к одному из приятнейших действий, которые не были предусмотрены Уставом и Законом, но существовали всегда, еще задолго до того, как сами слова «устав» и «закон» появились в лексиконе жителей этой несчастной планеты.

Он физически ощущал, что уже скоро, через несколько минут, зудящая злоба дойдет до ключиц, потом, колыхнувшись, коснется его кадыка, метнется в уши, и тогда...

– ... а в Адмиралтейском районе – сорок процентов, – гундосил по бумажке сытый полковник со свинячьими злыми глазками, – таким образом, общие показатели по организованной преступности в центральных районах города весьма оптимистичны, что говорит о тенденции к снижению роста влияния теневого рынка контрафактной продукции, как в области активизации уголовных элементов в возрасте до сорока лет, так и в региональном секторе ипотечного строительства...

Пушкин знал, что слушать эту ахинею нельзя ни в коем случае, потому что стоит только попытаться вникнуть в смысл произносимого, и ты окажешься в положении мухи, угодившей в паутину. А если еще и ввяжешься в полемику, пытаясь разобраться в бессмысленном нагромождении казенных фраз и политическо-административных оборотов, – пиши пропало. И тогда все сидящие напротив него селезенкой почуют, что генерал попался, что схватка выиграна, и будут посмеиваться про себя, незаметно и многозначительно переглядываясь.

Знаем, проходили.

Пушкин, не убирая с лица выражения проницательной внимательности, слегка повернулся к капитану Буркову, ординарцу, сидевшему слева, и сказал вполголоса:

– Сергеич, принеси чаю.

Бурков вежливо кивнул и, тихо встав из-за стола, вышел в приемную.

* * *

Там он, бросив быстрый взгляд на секретаря, сосредоточенно притворявшегося, что читает деловые бумаги, открыл толстый генеральский портфель, достал из него термос и стакан в подстаканнике из потемневшего мельхиора. Старый советский подстаканник украшали выпуклые изображения спутников и ракет, летящих в космос с территории Советского Союза. А еще на нем были уже известные шишечки, звезды и прочие элементы из того же набора тоталитарной геральдики, что и интерьер вагона «генералиссимус».

Секретарь, исподтишка наблюдавший за действиями Буркова, увидел, как тот, отвинтив крышку термоса и вынув почерневшую от времени пробковую затычку, налил полный стакан темного чаю и бросил в него кружок лимона, заранее нарезанного и завернутого в полиэтилен.

Поставив чай на стол, капитан Бурков закрыл термос, снова завернул лимон в полиэтилен и убрал все это в портфель. Следивший за ним проницательный и хитрый секретарь успел заметить, что над чаем нет пара, и усмехнулся.Заметив его усмешку, Бурков хмыкнул и, взяв подстаканник, направился к двери, за которой продолжалось совещание. У двери он повернулся к секретарю и подмигнул ему. Секретарь ответил тем же, и Бурков не замедлил тотчас придать лицу официальное выражение.

Слуги поняли друг друга без слов.

* * *

Подойдя к Пушкину, Бурков молча поставил перед ним чай и уселся на свое место. Генерал кивнул и, взяв подстаканник за примитивно вычурную ручку, поднес его к губам. Бурков тут же закурил, организовав дымовую завесу, и генерал сделал большой глоток отличного армянского коньяка.

Зная, что ему обязательно захочется принять на грудь, генерал Пушкин в самом начале заседания демократично объявил, что желающие могут курить. Бурков, естественно, знал, для чего это делается, и теперь старательно дымил, заглушая запах коньяка.

– ... в количестве двадцати двух стволов, и взрывчатые вещества в объеме, превышающем сорок килограммов в тротиловом эквиваленте, – говорил уже другой докладчик, плотный майор с густыми черными бровями и маленьким красным ртом, – обнаружены по адресу прописки гражданина Дасаева, приехавшего из Нальчика якобы на заработки.

Пушкин сделал еще один глоток, и уровень коньяка в стакане уменьшился наполовину. Поставив стакан на стол, он закурил и, чувствуя, как благородный огонь тридцатилетнего напитка разгорается в груди, выпустил струю дыма вдоль стола и, прищурившись, посмотрел на говорившего.

Сейчас. Еще немного, пусть только коньяк дойдет...

– ... устанавливаются связи Дасаева с организаторами последнего террористического акта на Правобережном рынке, в котором пострадало восемьдесят два человека, из которых двадцать девять были убиты на месте, одиннадцать скончались в больнице, и еще четверо находятся в критическом состоянии. Следствие считает, что этот взрыв находится в тесной связи с серией терактов, относящихся к реакции на антинаркотическую политику нового руководства города. Международный терроризм...

Все. Пора.

* * *

– Так, достаточно. Обо всем этом я могу прочитать в газетах, – громко сказал Пушкин и, стукнув ладонью по столу, презрительно посмотрел на заткнувшегося на середине фразы докладчика.

– Сядьте, господин майор, – сказал Пушкин, и майор быстро сел.

– Вы что себе думаете? – придушенным голосом спросил он и обвел взглядом повернутые к нему лица высшего милицейского руководства Города, – вы что, считаете, что я тащился сюда из Москвы для того, чтобы три с лишним часа выслушивать эту безответственную херню про взрывы на рынках и про каких-то Дасаевых с пистолетами и взрывчаткой?

* * *

Ответа не последовало, да он и не был нужен.

Пушкин чувствовал, как в нем открываются клапаны и запоры, удерживавшие злость и раздражение, и это доставило ему удовольствие.

– Вы, бля, что – решили притвориться идиотами и делать вид, что не знаете, зачем я вас собрал? Вы решили засратъ мне мозги высосанными из... из пальца цифрами и впечатляющими фактами из оперативных сводок? Не-ет... Так дело не пойдет.

* * *

Пушкин взял стакан, допил коньяк и снова закурил.

Над столом стояла мертвая тишина.

Попытка заморочить голову столичному начальнику позорно провалилась, и все поняли, что сейчас начнется разнос. Но не очень-то испугались.

У людей, вмонтированных в конструкцию, где один подчиняется другому, быстро вырабатывается иммунитет к начальственным оскорблениям, к унижению достоинства, к должностным угрозам и к прочим атрибутам последовательного подчинения. Во-первых, обычно все эти громы и молнии мало чего стоят, а во-вторых, изнасилованный всегда может отыграться на том, кто находился ниже него. Так что никто не задрожал, а капитан Синюхин даже зевнул, правда, прикрыл при этом рот кулаком.

– Тут только что один мужчина в форме сказал, что происходит сращивание криминала с властью. Совершенно верно – происходит.

Пушкин почувствовал, что коньяк дошел куда следует, и, облегченно вздохнув, продолжил, уже не так напористо, но с большим сарказмом:

– А еще происходит сращивание криминала с ментами.

За столом зашевелились, но он небрежно махнул рукой и сказал:

– Заткнитесь. Ваше слово – последнее.

Настала напряженная тишина.

– Ну что, уроды, допрыгались?

* * *

Если бы сидевший во главе стола генерал вдруг превратился в пятиметрового циклопа с рогами и костяным гребнем во всю спину, господа офицеры были бы изумлены меньше. Многое приходилось слышать сидевшему за столом высшему городскому менталитету но такое... Эти слова, прозвучавшие из уст большого московского начальника, произвели эффект ударной дозы аминазина, и все замерли в полной прострации.

<< 1 2 3 4 5 6 ... 16 >>