Б. К. Седов
Первый удар

А генерал, зная, что сейчас чувствуют его подчиненные, усмехнулся и сказал:

– Что, не нравится? А как еще с вами, козлами, разговаривать? Да вы, кроме того, что взятки брать, ничего не умеете. Вы, шняги конские, с ворами за ручку, а с проститутками за письку, что – не так? Вы что – забыли, кто вы есть? Так я вам напомню. Сергеич, принеси-ка еще чайку.

Пушкину стало в кайф, и он решил закрепить достигнутый успех.

Капитан Бурков вышел, а Пушкин, усевшись поудобнее, закурил «Парламент» и, выпустив дым в лицо сидевшему справа подполковнику, сказал:

– Вас, пидаров, давно купили и перекупили. Причем купили те, кто при вашем появлении должен вдоль плинтуса строиться. Они говорят – «мы – сила, мы – крыша, мы решаем вопросы, мы – реальная власть». А вы слушаете и только дрочите в кармане те мокрые денежки, которые они вам отслюнивают. Да вас всех нужно сталинской тройкой в расход пустить. Всех, бля! – выкрикнул Пушкин, брызнув на подполковника слюной.

Тот не посмел даже моргнуть. Дверь открылась, и вошедший Бурков поставил перед генералом стакан с «чаем».

– Спасибо, Сергеич, – сказал Пушкин и, отхлебнув ароматного, бодрящего и благотворно действующего на сосуды напитка, продолжил:

– Будь моя воля, я бы вас всех, без исключения, пострелял прямо в этом кабинете. И глазом бы не моргнул. Ладно... Вас и так загасят по очереди, когда вы им, – и Пушкин мотнул головой куда-то в пространство, – не нужны станете.

* * *

Он глотнул из стакана и, поставив его недалеко от левой руки, вдруг налился цветом красного революционного знамени и заорал:

– Вы что, не понимаете, что может быть только одна крыша – мы? Вы не знаете, что только мы можем решать все вопросы? Вы забыли, что этот долбаный народ имеет право бояться только нас? Вы не хотите быть властью, которая управляет этой страной, чтоб ей провалиться?

Неожиданно успокоившись, он допил коньяк, рыгнул и спокойно сказал:

– Деньги идут мимо вас – вы молчите. Вас убивают, и, между прочим, убивают за дело, потому что если продаешься, нужно выполнять обязательства перед покупателем. Вас обсирают в прессе, и опять же – правильно обсирают, вы утираетесь. Народ презирает вас, а вам все равно. А должно быть не все равно! При царе перед городовым шапку ломали, а вам говорят: чего тебе, мусор поганый, – и вы только глазки щурите. Тьфу, бля!

* * *

Пушкин смачно харкнул на церемониальный ковер, ради которого еще в двадцатые годы расстреляли какого-то буржуя, и горестно произнес:

– И вот теперь вы получаете письмо, в котором вас, не вас, а НАС ставят в известность, что мы – МЫ должны отстегнуть миллион баксов какому-то неизвестному Голове, и вы даже не чешетесь?

Он посмотрел на молчавших больших ментов и снова вздохнул.

– Что я спрашиваю? Конечно, не чешетесь. Вы думаете только о том, как бы не потерять наворованные и нахапанные бабки. А подумать о том, что можно потерять голову, у вас ума не хватает. Вы что, не понимаете, что требование отстегнуть лимон баксов, направленное к ментам, – Пушкин снова окинул взглядом собрание, – повторяю – К МЕНТАМ – очень плохой знак. Нет, вы не понимаете. Кому угодно можно направить такое. Банкиру, ларечнику, бургомистру, прокурору, наконец, но только не ментам. Не НАМ. Это – настоящий беспредел.

Он откинулся на спинку кресла и почти спокойно сказал:

– Я вас научу свободу любить. А то вы, как я вижу, забыли, кто есть кто. Я вас всех поставлю раком, и вы будете делать то, что должны, а не то, что хотите. А все ваши коттеджи, домики в Швейцарии и прочие ковры с хрусталями пойдут бедным детям. Чтобы вы ненавидели их еще больше. Вы еще не знаете, с чем я к вам приехал, а я, между прочим, привез вам из стольного города пренеприятнейшее известие. Вот так.

Пушкин довольно хмыкнул и добавил:

– Но об этом потом.

Он взял со стола пустой стакан, заглянул в него, поставил на место и спросил:

– Вы хоть выяснили, откуда взялись эти грузовики с транспарантами?

Часть первая

В тихом омуте

Глава первая

Странное новоселье

Алексей Михайлович Костюков сидел в одиночестве за праздничным столом. На столе стояла литровая бутылка водки с портретом румяного политикана, грозившего народу скорым и полным счастьем, пластиковая бутыль «пепси» и вскрытая банка великой китайской тушенки. Хлеб купить он забыл...

Это был первый большой праздник за последние годы его не такой уж и длинной жизни. Причем действительно праздник – новоселье.

У нормальных людей его принято встречать в окружении друзей, домочадцев, оравы детишек, с радостными криками носящихся по многочисленным комнатам, в беспорядке уставленным мебелью, тюками с одеждой и коробками с разнообразной домашней утварью, но так уж вышло, что Костюков был одинок как перст, со всеми вытекающими из этого результатами.

Сергей и Петька были званы на завтра, но он, не утерпев, решил начать один, а уж завтра, когда придут дорогие гости в количестве двух лучших друзей, дать как следует на троих.

Так что – гости завтра, а сегодня...

Ну, будь здоров, Кастет!

* * *

Кастетом Леху начали называть еще в детском саду, а в 12-й школе Василеостровского района, что на Тринадцатой линии, первым произнес это прозвище именно Петька Чистяков, который завтра будет сидеть вот за этим самым столом и произносить заковыристые и не всегда понятные, но зато всегда смешные тосты.

Когда-то они вместе с Петькой пошли записываться в боксерскую секцию. Леху взяли охотно – с детства хилый и болезненный, он годам к двенадцати стал вдруг длинноруким крепышом с отменной реакцией, и у пожилого тренера при виде Кастета сразу загорелись глаза – из пацана будет толк!

Чистякова же взяли нехотя, только потому, что был недобор мальчишек его возраста, и отчислили через месяц по причине слабости носа, о чем, впрочем, Петька и не жалел, сразу же записавшись в автомобильный кружок в том же Доме пионеров. Водителем он так и не стал, зато сделался классным автослесарем, способным сделать конфетку из любой помойки. С приходом перестройки, кооперации и прочих благ нарождающегося капитализма он превратился в знаменитого и капризного автослесаря, но для Кастета остался, как и был, – хорошим мужиком и верным другом Петькой Чистяковым.

С Сергеем Ладыгиным жизнь свела не за классной партой, а в другой школе, безжалостной и кровавой, имя которой – Афган. Были они ровесниками, в одном звании – старлеи – и встретились в Кабульском госпитале, куда старшего лейтенанта, комвзвода Алексея Костюкова привезли после безумного ночного налета на спящий, вроде бы тыловой, гарнизон. Старший лейтенант медицинской службы Сергей Ладыгин был дежурным врачом и, в отсутствие хирурга, сделал Кастету операцию, которая, как выяснилось позднее, спасла тому жизнь.

Рана в живот была не смертельной, да и по меркам военно-полевой хирургии не тяжелой, но внутреннее кровоизлияние в брюшную полость могло оказаться роковым, так что операция, сделанная одним старлеем другому, оказалась весьма своевременной и уместной. Позже, когда Кастет основательно пошел на поправку, а у него была к тому же серьезная контузия и множество мелких осколочных ранений, они близко сошлись со старлеем Ладыгиным, и тот за стаканчиком чистейшего медицинского признался, что это была его первая самостоятельная операция в жизни. Если бы имелся хоть малейший шанс разбудить пьяного вдрызг дежурного хирурга, он, Ладыгин, ни за что бы не взялся за скальпель.

Шли последние месяцы позорной войны, генералы и политики потеряли к ней всякий интерес, поэтому Кастета охотно комиссовали сразу по выходе из госпиталя, правда, почему-то не дав при этом очередного звания, но зато торжественно вручив какой-то афганский орден, который успешно потерялся в непростой Лехиной гражданской жизни.

С Ладыгиным они встретились через пару лет, когда тот, окончив адъюнктуру при Военно-медицинской академии, вышел в запас в звании майора медслужбы и успешно работал ведущим гастроэнтерологом в престижной частной клинике на Большом проспекте Васильевского острова.

Так что с друзьями у Кастета все было в порядке, друзьями он гордился, да и приятелей было, как говорится, немерено – записная книжка в кожаном переплете, которую ему подарила при выпуске из Петродворцового военно-спортивного училища одна из подруг (записав там на первой странице свой телефон), распухла от адресов, имен, телефонов парней, с которыми он учился в Петродворце, «служил» в сборной олимпийского резерва, воевал в Афгане...

В отличие от своих благополучных друзей у Кастета на гражданке было больше выходных. Не смог он, вернувшись из Афгана, найти себя в новой жизни. Сначала друзья-спортсмены устроили его в охранную фирму с громким названием «Скипетр», оказавшуюся на деле филиалом колдобинской группировки, не столько охранявшей, сколько грабившей ларечников и мелких торговцев.

Съездив пару раз на стрелки, где спорные вопросы разрешались количеством крепкотелых бойцов и числом стволов при них, Кастет ушел оттуда – другие были у него представления о разрешении споров. Отпустили его, правда, неохотно – особых секретов колдобинцев он узнать, конечно, не успел, но наличие в бандитской бригаде боевого офицера-афганца, к тому же мастера спорта по боксу, изрядно поднимало престиж бригады, выделяло ее среди прочих. Прочие состояли большей частью из качков с тупыми бычьими глазами и несуразно могучими шеями, а также каратистов, которых в массовом порядке пекли доморощенные сэнсеи в наскоро отремонтированных подвалах.

Каратисты были как на подбор сухощавы, вертки и решительно непригодны к рукопашной схватке, но часто говорили непонятные Кастету слова «маваси», «маягири» и «кавасаки», а также к месту и не к месту восклицали «Кья!»...

Каратистов охотно били все – не признающая никаких правил шпана, спортсмены, прошедшие школу изматывающих тренировок и настоящего Большого Спорта, уголовники, испытавшие на своей шкуре кровавое месиво лагерных разборок, а также случайные прохожие, если каратисты невзначай проходили мимо пьяной уличной драки...

Не били их только каратисты из соперничающих группировок, тут их схватки заканчивались вничью, бригадиры, с удовольствием понаблюдав за мельканием рук и ног и послушав звонкую японскую речь, растаскивали бойцов по машинам и оставались перетирать свои дела один на один, потому как на серьезные разборки каратистов не брали, от греха подальше отсылая их куда-нибудь за город, шашлыки готовить, например, что, впрочем, у тех получалось не очень здорово – не японская все ж таки пища...

Когда Кастет заявил о своем желании уволиться из «Скипетра», его вызвал к себе авторитет, как понял Леха, один тех людей, что стояли во главе колдобинцев. На роскошном джипе Леху отвезли в гостиницу «Пулковская», где обычно обедал авторитет, отвели в отдельный кабинет и оставили один на один с немолодым уже мужчиной в дорогом костюме. Мужчина в одиночестве сидел за столом, накрытом, судя по всему, на двоих.

* * *

<< 1 2 3 4 5 6 7 ... 16 >>