Оценить:
 Рейтинг: 0

Северные гости Льва Толстого: встречи в жизни и творчестве

Год написания книги
2017
<< 1 2 3 4 5 >>
На страницу:
2 из 5
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Книгу вообще превосходную в отношении гигиеническом, но главное трактующую в одной главе о том самом предмете, о котором мы с вами переписывались, и решающую вопрос, разумеется, в том же смысле, как и мы. Радостно видеть, что вопрос давно поднят, и научные авторитеты решают его в том же смысле[28 - ПСС. Т. 86. С. 188. Письмо от 17.11.1888.].

«Токологию» нужно обязательно издать на русском языке.

В ответном письме к Стокгэм Толстой игнорирует вопрос о статье для The Kindergarten, но дает высочайшую оценку ее книге. «Токология» – это не только женское чтение; это книга для всех и каждого. Особенно важна одиннадцатая глава, в которой говорится об этике сексуальных отношений. О собственном видении этого вопроса Толстой сообщает без обиняков:

Половые отношения без желания и возможности иметь детей хуже проституции и онанизма и фактически являются и тем и другим. Говорю – хуже, потому что человек, совершающий эти преступления, не будучи женатым, всегда сознает, что поступает дурно, но муж и жена, отдающиеся тому же греху, воображают, что они вполне нравственны[29 - Л. Н. Толстой в США: Переписка. M., 2004. С. 309. Письмо от 30.11.1888. В книге Стокгэм о визите в Ясную Поляну это предложение опущено так же, как и в ПСС Толстого.].

В конце письма Толстой выражает готовность всячески содействовать Стокгэм, чтобы распространить «Токологию» и в России.

Стокгэм отозвалась через полгода, когда собралась в Европу, чтобы рекламировать собственную книгу. Если русский перевод действительно возможен, то она бы хотела приехать в Москву и обсудить детали. В любом случае, «Токологию» следует переработать с целью адаптации к российским условиям[30 - Там же. С. 312. Письмо от 18.09.1899.].

Путь в Россию лежал через Финляндию. В Гельсингфорсе (Хельсинки) ей устроили пышный прием. За примерно десять дней пребывания Стокгэм в финской столице Союз женщин Финляндии организовал в ее честь «коалицию» в районе Альпхюддан. Стокгэм познакомилась с преподаванием труда в школе совместного обучения, посетила магазин любителей рукоделия, а на собрании Женского гимнастического общества представила так называемый объединенный костюм (unionsuit), разработанный в Америке в рамках реформы одежды[31 - Finland. 21.09.1889. Nya Pressen. 24.09.1889.]. Тот факт, что Стокгэм одна направляется в Россию, поражал публику. К восточному соседу ее новые финские друзья относились с предрассудками и опасениями:

Финны, долгое время проживавшие там с родственниками и знакомые с обычаями, постоянно делали устрашающие прогнозы в связи с предстоящим визитом; придется преодолевать всевозможные трудности, ужасные дороги, неудобства в пути, невежественный народ, мелкие и крупные неприятности! [32 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. Chicago, [1900]. P. 5–6.]

Двадцать шестого сентября на вокзал прибыли делегации Союза женщин и Женского гимнастического общества Финляндии, чтобы попрощаться со Стокгэм и вручить ей сувениры[33 - Finland. 28.09.1889.]. Когда поезд тронулся, одна из дам, возможно глава Союза женщин Александра Грипенберг, прошептала ей на ухо последнее предупреждение: «Помните, что в России есть грабители!»[34 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 7.]

В Петербурге ей помогал опытный переводчик и гид, «культурный джентльмен», который представил ее местному женскому обществу. Вскоре для нее уже была готова недельная программа. Деятельность, увлеченность и европейское образование русских женщин произвели на Стокгэм глубокое впечатление. А имя Толстого открывало любые двери: «Мне постоянно давали понять, что мое восхищение Толстым, и как социальным реформатором, и как писателем, вызывает особое уважение у его соотечественников»[35 - Ibid. P. 13.].

Но в России Стокгэм оказалась не одна – в Москве ее ждала прибывшая из Стокгольма шведская подруга Хульдине Бимиш.

Бимиш (1859–1931) родилась в Ирландии. Ее отцом был ирландский офицер, а матерью – шведка Хульда Мосандер. Хульдине жила в Швеции и с 1880 года была замужем за бароном Карлом Александром фон Фоком. И если Стокгэм специализировалась на заболеваниях младенцев и женщин, то страстью Бимиш был спиритизм. В год своего визита в Россию она опубликовала под псевдонимом Edelweiss (Эдельвейс) небольшую книгу «Spiritismen i dess r?tta belysning» («Спиритизм в его истинном свете»)[36 - Псевдоним Эдельвейс восходит к христианскому сестринскому движению, основанному матерью Хульдине. Поддержку этого движения дочь считала своим долгом. Следует упомянуть, что обе дочери Хульдине были тесно связаны с нацизмом. Карин (ум. 1931) была замужем за Германом Герингом, а мужем Мери стал граф Эрик фон Розен, убежденный нацист и один из основателей Национал-социалистического блока в Швеции.]. В книге описывался тернистый и долгий путь, который заставил автора истово поверить в спиритуализм. Сеансы столоверчения, психография и медиумы убедили ее в существовании невидимого духовного мира, с которым можно коммуницировать. У Бимиш был личный опыт автоматического письма – собственный ключ к сокрытой духовной сфере. Она говорила не о спиритизме, а о спиритуализме – ее деятельность служила Богу, а контакты с духами давали людям силу и утешение.

Толстой сообщил Стокгэм адрес своего московского друга Александра Дунаева, который в свою очередь представил обеим дамам Сергея Долгова, русского переводчика «Токологии». Толстой просил извинить его за отсутствие в Москве, поскольку семья решила провести эту осень в Ясной Поляне. Дам радушно приглашали в имение погостить, а также предлагали заехать в московский дом Толстого, где к их услугам был двадцатилетний сын Толстого студент Лев Львович[37 - Л. Н. Толстой в США. С. 314. Письмо от 28.09.1889.]. В ответном письме из Москвы Стокгэм рассказывала о встречах с Дунаевым и Долговым, извещала, что перевод Долгова идет по плану и она надеется приехать в Ясную Поляну в следующем месяце. Она будет не одна:

Со мной путешествует моя приятельница г-жа Бимиш, шведская дама, муж которой – англичанин. (Здесь Стокгэм ошибалась: Фок был шведским джентльменом. – Б. Х.) Это очень одаренная и интересная женщина. Подобно мне, она живо интересуется религией и новыми направлениями религиозной мысли, которые, кажется, приобрели ныне универсальный характер. Мы обе очень хотели бы услышать от Вас рассказ обо всем том замечательном, что Вам пришлось пережить, и о Ваших теперешних убеждениях[38 - Там же. С. 315. Письмо от 28.09./10.10.1889.].

Поездка из Москвы в Тулу «на неторопливом поезде» (по словам Бимиш) заняла шесть с половиной часов. В Туле они остановились в хорошем отеле, где, к радости дам, персонал говорил по-немецки. Следующим утром (2 октября 1889) они обнаружили, что Толстой заботливо прислал за ними экипаж. Все полтора часа езды по ухабистой дороге длиной около пятнадцати километров Хульдине Бимиш размышляла о личности Толстого. Что за человека она вскоре увидит? В «Исповеди» Толстой изображал себя «очень беспокойным, деспотичным, эгоистичным грубияном, который относится безразлично к моральным и правовым вопросам», когда как в «В чем моя вера?» поддерживал «учение лишения и подчинения почти до абсурда»[39 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. Sthlm, 1891. S. 15.]. Резко свернув, экипаж внезапно остановился между двух каменных колонн, обозначавших место, где когда-то были ворота. По пышной аллее коляска подъехала ко входу в дом. Первой навстречу гостям вышла восемнадцатилетняя дочь писателя Мария с младшими детьми и племянниками[40 - Вероятно, Вера Кузьминская, дочь сестры Софьи Андреевны, или Вера Николаевна Толстая, дочь брата Толстого.]. Потом сразу показался сам Лев Толстой, статный и могущественный[41 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. S. 16.]. Супруги не было: она ушла на прогулку в лес с Ваней, младшим сыном.

Путешественниц горячо поприветствовали и проводили по лестнице в гостиную. Бимиш извинилась за собственную медлительность – боль в боку затрудняла движения. Однако русский доктор сказал ей, что недомогание можно устранить «силой разума». Толстой нашел это абсолютно возможным: «Почему бы и нет? Вся жизнь от духа; разум и тело неразделимы; ничего, кроме силы духа, не существует. Без неотразимой жизни духа мы не могли бы дышать, ходить, говорить, шевелить пальцем, видеть глазом»[42 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 19.].

В гостиной быстро развернулась оживленная беседа. Все Толстые прекрасно владели английским. Это объяснялось тем, что в Ясной Поляне, помимо няни-немки и домашнего учителя-француза, служила также гувернантка-англичанка. Английское произношение Толстого было, впрочем, не столь безупречным, как у молодого поколения, и он часто обращался к Марии и ее кузине с просьбой подсказать верные слова для собственных метафизических мыслей. Толстой был прекрасным собеседником. Собственные взгляды – какими бы утопическими они ни казались – он излагал с заразительным энтузиазмом. Вращая между пальцами ручку, он легко говорил на том же богатом языке, на котором писал, его реплики являли собой блестящие образцы «умственной гимнастики», в которой смешивалось серьезное и юмористическое. Стокгэм считала, что его глубокий голос, спокойные манеры и горящий взгляд служили подтверждением тому, что этот человек обрел Христа и «пожимал руку Богу»[43 - Ibid. P. 24.].

Толстой был не только безусловным духовным авторитетом – Стокгэм нашла в нем нечто и от военного. Несмотря на крестьянскую одежду, внешность и осанка убеждали, что перед вами дворянин, рожденный отдавать приказы. Бимиш, со своей стороны, отметила высокий рост и мужественную внешность. В шестьдесят лет походка Толстого была «плавной и быстрой». Никаких проблем с установлением контакта не было: «Он вел себя так просто, непринужденно, с дружеской симпатией, а прочие члены семейства так преданно следовали его примеру, что мы быстро почувствовали себя как дома и недоумевали, что еще несколько часов назад были незнакомы с этими дорогими людьми»[44 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.].

Толстой более широко прокомментировал вопрос о недуге Бимиш:

Я согласен с некоторыми из ваших западных писателей в том, что всё есть дух. Согласен, что человек исцеляет тело мыслями. Я могу понять, как мысли успокаивают боль. Я знаю это по опыту; всякий раз, когда у меня бывает приступ боли, я привожу себя в состояние непротивления и приветствую боль как друга. Я немедленно начинаю думать, что это хорошо, очень хорошо, это знак установления гармонии; и чем сильнее боль, тем лучше. Это соглашение с противником; и по закону соглашений, боль быстро стихает. О, да, любая боль благословенна![45 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 20.]

Затем все разместились за столом, где «приветливо пыхтел» самовар и ждал простой обед. Мария была за хозяйку и разливала чай: для мужчин с долькой лимона в стаканы, а для женщин со сливками в чашки. Самовар с кипятком у Толстых был готов всегда. Толстой мог выпить двенадцать-тринадцать стаканов чая подряд[46 - Ко времени написания воспоминаний Стокгэм уже знала, что Толстой отказался от подобных чаепитий, потому что это противоречило его убеждениям.].

Появилась Софья Андреевна с полуторагодовалым Ваней на руках. Между ней и Бимиш немедленно установилась душевная гармония, «немое сообщество восхищения», цитируя Стокгэм. «Две эти прекрасные женщины, заглянули друг другу в глаза, одна душа узнала другую, и они тотчас же стали близкими друзьями»[47 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.]. Софья Андреевна позднее напишет в воспоминаниях о новой подруге: «Очень изящная, благообразная и, по-видимому, из высшего круга шведского общества»[48 - Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. M., 2011. С. 101–102.]. Обе гостьи стали желанным исключением – обычно к Толстым приезжали те, кого Софья Андреевна называла «темными», мрачные личности, обеспокоенные серьезными религиозными вопросами, а Стокгэм и Бимиш были образованными дамами с теми же культурными ориентирами, что и у Софьи Андреевны.

Разговор принял еще более оживленный оборот, говорили обо всем: «радостно, непринужденно, приятно»[49 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.]. Бимиш была поражена скромностью Толстого, он не подчеркивал собственный авторитет и как хозяин вел себя просто и непринужденно. Когда выяснилось, что одна гостья не читала «Войну и мир», он без какого бы то ни было неодобрения охотно объяснил соответствующий эпизод романа. Толстой действовал так легко и искренне, что всем посетителям невольно хотелось разделять его взгляды.

После трех пополудни Толстой удалился писать, но вскоре вернулся. Работа не шла, мысленно Толстой находился с гостями. Бимиш осталась с Софьей Андреевной в гостиной, а Стокгэм с Толстым и Марией отправились в деревню навестить смертельно больного крестьянина. Американский доктор медицины сразу поняла, что конец близок и сделать ничего нельзя. Прогулка также дала Стокгэм возможность создать представление о жизни русских крестьян; с помощью Марии как переводчика она расспросила крестьянок об их работе.

В шесть часов настало время ужина. На боковом столике были выставлены закуски: маринованные грибы, сыр, икра, сладости, а за обеденным столом сервировали простые, но вкусные основные блюда: суп и рис с овощами, а также конфеты, фрукты и кофе на десерт. Толстой был вегетарианцем и трезвенником, но следил, чтобы на столе стояли и мясо, и вино. «Он достаточно велик, чтобы не обижать и не сердить тех, кто не разделяет его взгляды», – пишет Бимиш[50 - Ibid. P. 17.].

Во время еды сообщили, что крестьянки, которые удобряли яблони в саду, пришли за оплатой. По предложению Марии их пригласили в столовую спеть иностранным гостям русские песни. На Стокгэм выступление произвело яркое впечатление: сильные голоса, ритмичные движения и красочные костюмы.

Позже вечером все собрались в столовой у самовара, чтобы пообщаться. Толстой то и дело возвращался к своей главной мысли – принципу ненасилия, который следовало применять и в личном, и в государственном плане: «Если вы один раз признаете право человека вершить насилие по отношению к тому, что он считает неправильным, вы разрешите и всем другим защищать собственное мнение тем же способом и тем самым получите универсальное царство насилия»[51 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 39–40.].

Только последовательное соблюдение принципа ненасилия может сделать реальностью великую утопию – царство Божие на земле. В том, что грядут великие перемены, Толстой не сомневался: «Я считаю, что мир в огне и мы должны сами гореть. А если мы будет поддерживать связь с другими горящими точками, искомая цель будет не такой уж далекой»[52 - Ibid. P. 38.].

На следующее утро, в девять, подали завтрак, состоявший из хлеба и чая или кофе. Потом Стокгэм отправилась на прогулку в сопровождении Марии и ее младших братьев Андрея (двенадцати лет) и Михаила (десяти лет). На почте их ждала посылка с копиями «В чем моя вера?», сделанными на гектографе. Стокгэм не смогла сдержать удивления: российская цензура работала так, что печатные экземпляры книги были под запретом, но рукописные и гектографические свободно пересылались по почте!

На обратном пути в Ясную Поляну они встретили печального Толстого. Крестьянин, которого они навещали накануне, скончался. Толстой прокомментировал это так: «Минувшей ночью больной человек пережил опыт, который все мы переживем в свое время. Сегодня он мудрее нас, ибо уже точно знает, что будет после смерти»[53 - Ibid. P. 45.]. Впрочем, в загробную жизнь Толстой верил едва ли. «Жизнь или дух для него вечны, но сознание индивида – нет», – подытожила Стокгэм[54 - Ibid.]. Здесь в Бимиш пробудился спиритуалист. Доказательством загробной жизни может служить фактическая возможность общения с ушедшими! Толстой мягко отверг ее аргумент: если души продолжают существовать, зачем им оглядываться назад и искать контакты с миром, который они покинули?

Софья Андреевна убеждениям поддавалась легче. Во время совместных прогулок Бимиш проявляла большой интерес к детям Толстых. Софья Андреевна не упоминала о четверых, умерших в младенчестве, однако шведка о них знала. Как только она вошла в гостиную, она заметила их в виде ангелов, круживших вокруг Софьи Андреевны. Они защищают свою мать в этой жизни и встретят ее на пороге иной. Бимиш нашла, что Софья Андреевна «от Бога наделена какой-то святостью добродетельной и духовным даром»[55 - Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 102.]. У Стокгэм подобные речи вызывали улыбку, но Толстой вполуха шведку слушал. Возможно, в некоторой мере и спиритуализм может служить подтверждением универсальности религиозных преобразований?

В своей небольшой книге, рассказывающей о встрече с Толстым, Хульдине Бимиш умалчивает о темах разговоров, которые велись в Ясной Поляне на протяжении двух дней. Но отмечает, что все гости и члены семьи имели право на собственное мнение: «Он возражает, но как благородный человек, который никогда не покажет свое превосходство»[56 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 17.]. Толстой выслушивал и давал оценку мыслям других, прежде чем излагать собственные, казавшиеся подчас «немножко преувеличенными взгляды».

После обеда у Толстого была назначена встреча километрах в двадцати от Ясной Поляны. Стокгэм села в коляску вместе с Марией и ее кузиной. Толстой ехал рядом верхом. Разговор в пути продолжился. Толстого интересовали американские социальные отношения. Существуют ли какие-либо религиозные секты с радикальным взглядом на вопросы мира? О квакерах он знал, но то, что их роль теперь столь незначительна, вызвало у него удивление. А как обстоит дело с унитаристами, христианской наукой, последователями Сведенборга и прочими сектами? Услышав, что для большинства религиозных движений Америки «ненасилие» остается периферийным вопросом, Толстой испытал разочарование.

На встрече Толстого ожидали около пятидесяти крестьян из ближайших деревень. Радушие, с каким его встретили, подтверждало крестьянскую любовь и уважение. Несколькими годами ранее Толстой получил три тысячи рублей, которые по своему усмотрению должен был использовать с максимальной пользой для крестьян. Большая часть денег была выдана крестьянам в виде ссуды, и теперь речь шла о ее возможном возвращении, чтобы средства можно было использовать на школы, библиотеки и прочие общественные нужды. Толстой описал ситуацию «в весьма простой манере» и «подчеркнуто доступно, прямо и детально», что доказывало его близость к крестьянам[57 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 50.]. В ходе дискуссии приняли решение, что крестьяне оставляют у себя полученные средства, а общественные мероприятия будут проведены за счет той части, которая осталась у Толстого.

Толстой, воспользовавшись ситуацией, произнес речь с наставлениями против водки. Деньги следует тратить на благо семьи, сказал он, и вообще нельзя дурманить свои чувства с помощью табака и водки. Стокгэм казалось, что она видит в глазах крестьян полное понимание и решительное желание бросить пить. А сам Толстой написал в дневнике: «На сходке говорил о табаке и вине; но получил отпор. Страшно развращен народ»[58 - ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.].

Бимиш осталась под сильным впечатлением от знакомства с семьей Толстых. В воспоминаниях о визите в Ясную Поляну она уделяет несколько строк портрету «благородной, возвышенной супруги», которой удается заниматься практическими делами семьи, заботиться о детях (пятеро из которых взрослые, а четверо несовершеннолетние), помогать супругу в работе и находить баланс между его радикальными требованиями и практическими бытовыми проблемами. Их союз представлялся Бимиш доказательством того, что любые трудности преодолимы, если «брак основан на настоящем фундаменте, взаимной любви и уважении»[59 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 19.]. Дети – Мария, Андрей, Михаил, Александра и маленький Ваня – все были «необыкновенно милы и любезны». Илья Львович, который за год до того женился и жил во флигеле рядом с большим домом, казалось, целиком и полностью разделял мировоззрение отца. Сама Софья Андреевна скромно отзывалась об их семейной жизни: «Мы лишь простые люди, обычные, простые люди»[60 - Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.]. Завершение книги Бимиш преисполнено восторга:

Знакомство с жизнью этой семьи глубоко порадовало мою душу, ибо никогда ранее я не встречала такого гармоничного соединения различных звеньев в столь прочно скрепленную любовью цепь. Этот дом поистине достоин восхищения, и, испытав на себе его идеальнейшее гостеприимство, немногие могут покинуть его без единственной мысли в своих сердцах: «Господи, благослови Толстого, защити его дом и очаг!» [61 - Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 22.]

На память она подарила графине свой портрет и книгу о спиритуализме.

А как Толстой отзывался о встрече со Стокгэм и Бимиш? После их приезда он пишет старшей дочери Татьяне: «Тут же сидят и болтают американки [sic!]. Они, т. е. М. Stockham, очень мне была полезна, не в медицинском, а в религиозном, в сведениях о религиозном движении в Америке, которым она сама занята»[62 - ПСС. Т. 64. С. 312. Письмо от 02.10.1889.]. А после отъезда так: «Нынче была и уехала Штокгем американка. Умная и серьезная женщина, бывшая квакерша и желающая писать книгу о религиях Америки. Она во многом дополнила мои сведения об американском религиозном движении, и очень хочется написать мне то, что я о нем знаю и думаю»[63 - Там же. С. 314. Письмо И. Д. Ругину от 03.10.1889.].

В дневнике читаем: «Пошел рубить, прекрасно поработал, сел писать письма, приехали Шт[окгам] и Шведка. Стокг[олмец][64 - В ППС приводится сокращение Толстого «Стокг», неверно истолкованное как фамилия Стокгэм, которую Толстой в том же предложении, однако, сокращает как «Шт». Из нижеследующего очевидно, что подразумевается «стокгольмчанка», то есть госпожа Хульдине Бимиш.] очень мила – спиритуалистка, того духа, совершенно которого World Advance Thought[65 - The World’ s Advance-Thought, англо-американский журнал о спиритуализме, выходивший в 1886–1918 годах.]. Очень это интересно. Вера в связь с миром духов приводит их к истине»[66 - ПСС. Т. 50. С. 152–153.]. Далее следует список религиозных движений в Америке: «Универсалисты, 2) Унитарьянцы, 3) Квакеры нового толка с 1836 года – 4) большинство спиритуалистов, 5) Сведенборгиане, 6) Шекеры, 7) Зоариты, 8) Спиритуалисты, держащиеся своих церквей, и наконец 9) Broadchurch, которой представитель от Heber Newton, все это одно и то же. Все это идет к practical Christianity[67 - Практическое христианство – понятие, которое ввел проповедник радикального христианства американец Адин Баллоу (Adin Ballou) (1803–1890), означающее, что христианство должно стать видимым в будничной жизни и служить основой нового миропорядка. Как христианский пацифист, Баллоу был важным авторитетом для Толстого, одним из апостолов Нового времени, и Толстой активно содействовал переводу его сочинений на русский.], к всемирному братству и признак этого non-resistance»[68 - ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.]. У Толстого были серьезные намерения (так и не осуществленные) написать статью «О 1000 верах», и, прощаясь, он просил Стокгэм прислать материалы о религиозной жизни в Америке.

Что же до Бимиш, то ее попытки убедить Толстого в истинности спиритуализма оказались тщетны. Следующей зимой Толстой написал комедию «Плоды просвещения», где безжалостно издевался над спиритизмом, что можно рассматривать отчасти и как реакцию на увлечение шведки.

Через год увидело свет русское издание «Токологии», к которому Толстой написал предисловие, датированное 2 февраля 1890 года. В нем Толстой подчеркивал значение книги, которая рассказывает не о том, что всем известно и никому не нужно, а о том, о чем никто не говорит, но что нужно всем. Книга убеждала читателя в необходимости изменить жизнь, придерживаться хороших привычек и всеми способами облегчать собственное существование. Для этого необходимо отказаться от табака и алкоголя, предпочитать вегетарианскую пищу и стремиться к сексуальному воздержанию, в том числе и в браке.

В письме, которое Стокгэм написала Толстому в декабре 1892 года, она передавала привет от Бимиш, в обществе которой недавно провела один день в Венеции – та «была весела и довольна и гораздо лучше себя чувствовала, чем тогда, когда мы были у вас»[69 - Л. Н. Толстой в США. С. 320. Письмо от 17.12.1892.].

С мыслью о дочерях Толстого Стокгэм позднее послала ему одну из своих книг «Koradine letters: A Girl’ s Own Book» («Письма Корадины: личная книга девушки», 1893). В форме романа в письмах Стокгэм рассказывает о превращении девушки в гармоничную взрослую личность. Программу метафизического исцеления она с успехом применила и к собственной дочери[70 - Там же. С. 321. Письмо от 03.10.1893.]. Стокгэм просила Толстого хотя бы бегло ознакомиться и с прилагаемым текстом «Creative Life: A Special Letter to Young Girls» («Творческая жизнь: Особенное письмо молодой девушке», 1893), в котором Стокгэм с профессиональных позиций рассказывала девушкам о женских половых органах, менструациях, оплодотворении, материнстве, сексуальном поведении и онанизме (как обуздать и сублимировать желание, которое, по сути, зов Бога). «Творческая жизнь» сохранилась в библиотеке Ясной Поляны со множеством пометок на страницах, вряд ли, впрочем, сделанных рукой Толстого.

В 1900 году Толстой получил новую брошюру Стокгэм «Food of the Orient» («Еда востока»), «план для вегетарианцев»[71 - Там же. С. 324. Письмо от 23.06.1900.]. А также воспоминания Стокгэм о визите к Толстому в компании Хульдине Бимиш «Tolstoi: A Man of Peace» («Толстой: человек мира», 1900), которые хранятся в библиотеке Ясной Поляны. Однако еще одну свою книгу, «Karezza: Ethics of Marriage» («Карецца – этика супружества», 1896), Стокгэм по понятным причинам Толстому не отправила. В книге излагался новый свободный подход к вопросам сексуальности, важным компонентом которого был coitus reservatus, отказ от оргазма. Сексуальная любовь рассматривалась как высшее проявление любви, и утверждалось, что карецца, соитие, не ведущее к беременности, способно приносить радость, духовный рост и развитие. Без Толстого не обошлось и здесь: Стокгэм с удовольствием процитировала один абзац из послесловия к «Крейцеровой сонате», зная, что ее великий русский знакомый ей не возразит.

Петер (Петр) Эмануэль Ганзен – 1890

К концу восьмидесятых усугубились разногласия между Толстым и Софьей Андреевной. Супруга с беспокойством наблюдала усиление радикализма в религиозных представлениях мужа, вследствие чего семейные дела все более и более отодвигались в тень. На повестке дня у Толстого было спасение человечества, в то время как все ее мысли в первую очередь занимало растущее семейство. Для решения вопросов образования и воспитания детей требовались финансовый склад ума и некоторый эгоизм. В глазах Толстого подобный подход казался ограничением и был несопоставим с истинной христианской верой. Софья Андреевна уже лишилась богатой светской жизни, а теперь под угрозой оказалась и физическая близость с мужем, вознамерившимся претворить в жизнь слова Иисуса о целомудрии из Нагорной проповеди.

Вопросы брака как института и совместного существования мужчины и женщины требовали обсуждения, в том числе и в форме художественных произведений. В 1888 году Толстой начал работу над полемической повестью «Крейцерова соната». Импульсом стала одноименная скрипичная соната Бетховена, исполненная на рояле сыном Сергеем. Чрезвычайно тонко чувствующий музыку, Толстой сделал мощное обобщение. В припадке ревности Позднышев убивает жену-пианистку. Музыка пробуждает плотские чувства и освобождает человека от оков морали, то есть скрипач и жена обманывали его под видом упорных репетиций в его же собственном доме! В долгой оправдательной речи, которую Позднышев произносит в поезде, он ищет корни зла в прошлом. И приходит к выводу о невозможности брака как такового. Мужчина и женщина не способны соединиться навеки без трагических последствий. Само воспитание настолько далеко отодвигает женщину от мужчины, что ни о каком взаимопонимании между полами не может быть и речи.

В 1889 году «Крейцерова соната» была завершена. Цензура запретила публикацию, что не мешало повести распространиться в бесчисленных копиях. И только после аудиенции Софьи Андреевны у императора Александра III повесть напечатали, сначала как часть полного собрания сочинений Толстого. Повесть быстро стала главной темой разговоров. Обсуждалось описанное в ней отношение к женщине и радикальные моральные установки самого писателя, конфликт переносился на его брак. За границей, где Толстой уже был хорошо известен, книгу тоже заметили, потребовались переводы.

«Крейцерова соната» должна выйти на датском языке – для Петера Эмануэля Ганзена это было очевидно. Он уже состоялся как переводчик русской литературы и, находясь в Петербурге, внимательно следил за всеми новинками. Толстого он считал великим, а «Крейцерову сонату» – самым ярким из всех последних произведений. В Копенгагене повесть в переводе Ганзена была опубликована в 1890 году.

<< 1 2 3 4 5 >>
На страницу:
2 из 5