Елена Арсеньевна Арсеньева
Репетиция конца света

Почему-то именно сохранение тайны своей смерти – чтобы никто никогда не догадался, что это самоубийство! – казалось Алене особенно важным. Гордыня, тщеславие, распространенный грех людской – да, да, но эти свойства были внутренней сутью Алены, ее движущей силой. Она прославилась благодаря им. Она жила так, как жила, благодаря им. Значит, надо и со своей смертью сделать что-то такое… невероятное. И до тошноты правдоподобное.

Недавно, бродя по Интернету, она наткнулась на сайт «100 способов самоубийства», так что была вполне подкована теоретически. Снотворное и транквилизаторы, гласил доброхот-советчик, конечно, самые милосердные средства. Вопрос – где взять такое количество, скажем, тазепама? Пить так пить, сказал котенок, когда несли его топить: не меньше, чем пару упаковок. Ведь если Дева – а Алена была по гороскопу Дева – что-то делает, она делает это тщательно и обдуманно. Знакомая докторша из студенческой поликлиники, наверное, выпишет ей транквилизатор, особенно если наврать, что от переутомления ее одолевает бессонница, нервы пошли вразнос. Но когда она сможет увидеть эту докторшу? Только после праздников. Числа третьего, не раньше. Это еще сколько дней прожить!

Но, с другой стороны, неумеренное количество снотворного будет обнаружено после вскрытия, никто не подумает, что ее смерть случайна.

К тому же, если напьется Алена тазепама или реланиума, то будет лежать в своей квартире одиноким трупом, пока… пока соседи не почуют запашок?

Жуть. И не предупредишь ведь никого – зайдите ко мне завтра, а если я не открою, ломайте дверь. Тут о самоубийстве только кретин не догадается.

Нет, надо что-нибудь иное придумать.

В любой аптеке можно купить сердечные средства, наперстянку, красавку. Смертельный исход обеспечен. Есть одно «но». Неумеренное потребление этих лекарств вызовет рвоту. То есть одновременно нужно принять что-то антирвотное, как оно там называется по-научному?.. Ладно, в аптеке подскажут. Однако же при вскрытии это снадобье тоже будет обнаружено. А вдруг попадется какой-нибудь умненький-разумненький следователь, догадливый такой? Не только же в детективных романах они бывают, умные менты?

Стопроцентный результат, конечно, даст инсулин…

– Тише, Катя, не видишь, женщина спит! – донесся до Алены резкий окрик, который непременно разбудил бы ее, если бы она в самом деле спала.

Но она не спала – она умирала.

А как хорошо, если бы все это и впрямь оказалось сном – и мысли о самоубийстве, которое непременно надо обставить как естественную смерть, и чужой, резкий голос, и стук колес, и пляшущие перед глазами строчки: «Любовь умерла… умерла… Без меня… без меня!»

Но все было, было в реальности! Она открыла глаза и увидела близко около лица плафон, вентиляционную решетку, чуть сбоку – сетчатую полку, на которой валялся серый меланжевый свитер – ее, Алены, свитер. Тут же небрежно брошена ее серая клетчатая юбка. В ушах стучало – но не только от тяжких мыслей. Стучал на стыках поезд Барнаул—Москва, которым Алена ехала в Москву.

…Она выскочила из дому через двадцать минут после получения жуткого поздравления. Стремительно оделась, запихала в сумку зубную щетку, дезодорант, халат и два яблока, заперла двери и понеслась на вокзал. По пути, уже в такси, вспомнила, что сотовый вчера зарядить забыла, то есть он может отключиться в любой момент. С другой стороны, роуминг у нее не подключен, так что связь будет действовать только на территории Нижегородской области, до Гороховца или до Вязников. А вот что она еще сделала: позвонила из дому Михаилу, позвонила в безумной надежде, что все это какая-то дурацкая шутка, один из его несусветных розыгрышей, целью которых было убедиться в крепости чувств Алены. Но мобильник не отвечал, а дама, у которой Михаил снимал комнату в Москве, ледяным голосом ответила, что Михаил Николаевич вышел в магазин, нету его дома.

Ледяной голос ничего не значил, эта тетка всегда и со всеми так разговаривала. А слова – значили. Вышел в магазин? То есть он все-таки в Москве. И это правда – он не приедет… Тогда к нему приедет Алена. Если он в Москве, то и она будет там же!

Она вылетела из дому, как стрела, выпущенная из лука. Как револьверная пуля, когда нажат курок. Как самолет вертикального взлета. Как обезумевшая птица: ринулась невесть куда, зачем?

Имели смысл только сиюминутные действия и их результат: доехать до вокзала, успеть взять билет, дождаться проходящего поезда… В каком-то проблеске разума сообразила, что восемь часов до Москвы наедине со своими мыслями она не выдержит, – забежала в газетный киоск, взяла что попало: «Жизнь», «Проспект», «Комсомолку», еще что-то, не глядя. Заплатила рублей семьдесят, сунула сдачу в кошелек, а то, что забыла газеты на прилавке, обнаружила только в купе. Да и господь с ними, не смогла бы она читать, все равно не смогла бы, потому что стоило устроиться на верхней полке, как отовсюду, изо всех закоулков сознания, принялись выглядывать и корчить рожи мыслишки – мерзкие, ехидненькие, – и кривлялись до тех пор, пока не слились в одну-единственную мысль – подобно тому, как капельки ртути норовят слиться в единое целое. Мысль была такова: а почему ты, Алена, уверена, что твой приезд что-то изменит, что ты сможешь вернуть Михаила?

Она вынула из сумки то письмо и прочла его еще раз, поминутно смаргивая слезы, которые вызывало зрелище этого спокойного почерка, пытаясь снова и снова постигнуть, да что ж она совершила такого, за что любящий мужчина может бросить любимую женщину накануне Нового года, который должен был стать десятым в их совместной жизни?

«Твои увлечения… твои новые друзья… ты занята только собой, для меня в твоей жизни нет места… мои одинокие завтраки… ты любишь только шейпинг, танцы и свой компьютер… ты изнурила себя до неузнаваемости… ты даже в постели думаешь неведомо о чем, для тебя главное – поскорее от меня избавиться… я долго терпел, но наконец понял…»

Увлечения? Компьютер? Но ведь Алена пишет, каждый день пишет свои романы, на это они с Михаилом живут, в конце концов! Жили… О господи!.. Твои новые друзья… ну да, около нее крутится огромное количество народу, а как иначе? Алене постоянно нужны новые впечатления для романов, невозможно ведь так писать – с одной стороны чистая бумага, с другой – нетленка, нету у нее такого жизненного опыта, чтобы только на нем основываться, постоянно нужны новые впечатления, она то с врачами «Скорой» мотается по вызовам, то сидит на судебных заседаниях, то в библиотеке пропадает, то болтает с дамами на шейпинге – никто не знает, сколько дает ей эта болтовня! А сам шейпинг, а секция бальных танцев? Ну хоть что-то у нее должно быть в жизни, кроме работы, какая-то радость? Почему Михаила так бесило счастливое выражение лица, с которым она возвращалась после «танцевалки», вся еще мыслями в этих волшебных ритмах?! «Одинокие завтраки» – да, это было. Но ведь Алена по жизни никогда не завтракала, стоит ей хоть что-то съесть утром, как сразу в сон клонит, потом уже не до работы, вообще ни до чего. К тому же в восемь утра, когда Михаил завтракал, у нее было самое продуктивное время у компьютера. Что ж предосудительного в том, что она не хотела покидать рабочий стол и садиться за кухонный? И что значит – «изнурила себя до неузнаваемости»? Ну, похудела бывшая толстушка на пятнадцать кэгэ, кому от этого плохо? Наконец-то стала с удовольствием смотреть на себя в зеркало! Понять это может только женщина, однако почему бы мужчине хотя бы не попытаться? Вспомнилось: она собирается на танцевалку, с восторгом оглядывая новую блузку, которая сидит на ее новой фигурке как влитая, а Михаил с отвращением процедил: «Ну вот, на старости лет влюбилась в себя!»

На старости лет, о господи!..

Алена зажмурилась как могла крепко, но удержать слезы не удалось. Старалась лежать с каменным лицом, не всхлипывать, хотя мама с двумя дочками-подростками, которые громко, взахлеб, по-деревенски, пили чай внизу, вряд ли могли видеть, что там делает молчаливая, замкнутая соседка на верхней полке.

«Хорошо, что я хоть не накрасилась, а то сейчас бы все потекло», – подумала Алена, а потом отчаяние поглотило ее, и все, что она могла, это желать избавления от невыносимой боли. Избавления любой ценой.

Здравая мысль о том, что все проходит, все кончается, не приходила ей в голову: не было в голове места для здравых мыслей. Там властвовало отчаяние безнадежности и его верные придворные: мечты о единственном спасении. О смерти!

Да. Инсулин, вот что ей нужно.

В каком-то романе у Алены это уже было, было: больной женщине по ошибке ввели инсулин, и она почти мгновенно скончалась от комы, а догадаться о причине смерти никак не могли, ведь в организме каждого человека есть инсулин, поди определи, введен он нарочно или нечаянно.

Значит, так. Взять шприц с инсулином, пойти куда-то, где есть люди, – скажем, в библиотеку, сесть где-нибудь в углу, быстренько сделать укол – сквозь чулок, в пятку, чтобы не нашли потом следа, – и через несколько минут тихо отъехать от гипогликемии… Даже если кто-то даст себе труд поднять голову от книжки, заметит ее предсмертные судороги и поднимет крик, скорее всего подумают, что у нее сердечный приступ, гипертонический криз или еще какая-то расхожая хреновина. Ей никто не помешает умереть, просто не успеют. И поскольку в организме человека, как уже было сказано, инсулин имеет место быть, об истинной причине смерти вряд ли догадаются. Разве что найдут шприц, которым Алена себя уколола…

Вот в чем вся закавыка! Самое трудное – спрятать шприц. Уколоться, сунуть шприц в какой-нибудь конверт, спрятать – куда? В свою сумочку нельзя, дураку понятно. В ящик стола? Но в библиотеке столы без ящиков. В мусорную корзинку? Желательно не в ту, которая будет стоять рядом с ее столом! Вопрос – и самый главный: сколько времени пройдет после укола, прежде чем Алена потеряет сознание? Вроде бы счет пойдет на секунды… И ведь это только сказать просто: «Взять шприц с инсулином»! А где ты его возьмешь? В смысле, не сам шприц, с этим как раз нет проблем, а инсулин? Он продается только по рецептам, знакомая докторша не выпишет, потому что у тебя нет никаких признаков диабета… и слава богу. Слава богу? Да за что же в данном конкретном случае его славить?

Сейчас Алена страстно желала быть больной, смертельно больной, причем чтобы время ее жизни было уже сочтено. И вдобавок, если бы она была больной, может, Михаил ее не бросил бы? Может, ему осточертело именно то, что она никак не желала быть слабой женщиной, что гордилась своей силой? Какая, к черту, сила, если у нее сейчас не осталось ничего для жизни, если она способна думать только о смерти и жалеет лишь об одном: что не может перестать жить немедленно, сейчас! И приходится еще думать, как похитрее смоделировать свое самоубийство. Насколько проще было Владимиру Кутькову, одному из участников банды, дело которой Алена начала изучать в архиве областного суда – для нового романа! Этот самый Кутьков покончил с собой буквально за несколько дней до того, как милиция вышла на след банды. Почему? Совершенно непонятно! Снял с крюка люстру, приладил вместо нее веревку с петлей, сунул в ту петлю голову – все на виду, напоказ… А тут сиди и ломай себе голову!

Вернее, лежи.

Кстати! А что же это она все лежит да лежит, словно в анабиозе? Пока еще действует нижегородская сотовая связь, надо попытаться дозвониться до Михаила. Вдруг он вернулся в квартиру? Вдруг возьмет трубку? Вдруг удастся сказать ему… объяснить… уверить, что она любит его, любит, что для нее нет жизни без него! Ну не может, не может же он быть настолько жесток, что оставит Алену в новогоднюю ночь в одиночестве! Оставит умирать в одиночестве…

Она соскочила с полки, пряча лицо от жадных взглядов попутчиц – просекли, конечно, что у нее глаза опухли от слез! – мельком отметила, что забыла не только газеты в ларьке, но и тапочки – дома, сунула ноги в сапоги и в синем шелковом халате, который раньше был маловат, а теперь дважды обхватывал фигуру, выбежала в тамбур.

Холодом проняло тело, но Алена сейчас не способна была воспринимать физические неудобства. Отвернулась к заледенелой двери, вынула из сумки мобильник, принялась набирать номер.

За спиной хлопнуло, стукнуло, кто-то прошел из вагона в вагон. Потом еще раз и еще. Не сиделось людям на месте, всем остро понадобилось размять ноги, прогуляться. Небось косятся на дамочку в халате: чего трясется тут, на морозе? Да и пусть косятся, пусть слушают!

Гудок, еще гудок…

– Ольга Ивановна? Это опять Алена. Михаил вернулся? Он дома?

– Да, дома, – неприветливо отозвалась хозяйка квартиры. – Но он…

И в это мгновение холодный голос пропал.

– Ольга Ивановна, алло! Алло!

Алена зажмурилась, покрепче стиснула зубы, пытаясь унять истерический вопль, так и рвущийся из горла.

Спокойно. Спокойно. Всего-навсего прервалась связь. Надо перенабрать номер.

Нажала на повтор. Прижала трубку к уху, слушая, как колотится сердце.

Сзади что-то громыхнуло железно и так неожиданно, что Алена испуганно обернулась. Какой-то мужчина в черной короткой, легкой, не по сезону, кожанке открывал дверцу печки, доставая оттуда невероятно грязное, помятое ведро.

Дело обычное – проводник исполняет свои прямые обязанности. Однако что же это так долго не набирается номер? Алена снова нажала на повтор, вытерпела несколько безумных минут, но снова не дождалась гудка. Да что там, к черту, приключилось со связью?! Взглянула на дисплей. Электронные часы показывают 12.30, а больше ничего, никакой надписи, только в уголке светятся три вертикальные полосочки, означающие, что батарея заряжена. Батарея-то заряжена, да какой в ней прок, если уже 12.30 – то есть поезд увез Алену из зоны действия нижегородской сотовой связи! И теперь ей никак не дозвониться до Михаила, пока не приедет в Москву.

Господи боже! Да какого же черта она валялась все эти часы на своей верхней полке? Почему не названивала каждую минуту в Москву?! Вот уж воистину – кого бог хочет погубить, того он лишает разума. Вместо того чтобы предаваться греховным, жутким размышлениям о смерти, лучше бы попыталась дозвониться до Михаила. А теперь… теперь терпи, терпи еще четыре с лишком часа!

Господи, господи…

Алена повернулась, смахивая слезы и тихо радуясь, что тамбур уже пуст.

Она вошла в вагон, чуть не столкнувшись с кудрявой худенькой проводницей, которая, держа в руках два стакана, как раз подошла к кубу с кипятком. Другая проводница сноровисто бежала по качающемуся вагону с мусорным совком и веником. Девушки шустрили как могли.

Да, хлопотная у них работа. В хлопотах и время пройдет незаметно. Это у них. А Алена… как она выдержит эти четыре часа? Сейчас они казались длинней всей ее предыдущей жизни!

– Чайку не хотите? – спросила первая проводница.

Алена покачала головой, растянув губы в подобие улыбки.

<< 1 2 3 4 5 6 7 ... 12 >>