Елена Арсеньевна Арсеньева
Безумное танго

Алёна Васнецова. Май 1999

– Вы будете участвовать?

Алёна медленно повернулась:

– Не знаю. Вряд ли. А вы?

Незнакомая женщина возбужденно хихикнула:

– Ой, у нас все с ног сбились. Кто говорит – надо, это же официальное мероприятие, кто говорит, что это непристойности для шлюх. Только вот что смешно: у тех, кто участвовать не хочет, грудей совсем нет или какие-то отвислые мешочки болтаются, а у тех, кто согласен, – есть на что посмотреть!

– Судя по всему, – Алёна, скрывая усмешку, глянула на очаровательно выпяченную грудь собеседницы, – вы будете участвовать.

Женщина вернула ей оценивающий взгляд:

– Да и вы, наверное, тоже!

Она прощально махнула рукой и пошла по палубе дальше, а Алёна еще какое-то время постояла, делая вид, что изучает объявление, и пытаясь расслабить мышцы лица, сведенные судорогой насильственной улыбки.

Ей все еще невыносимо трудно общаться с людьми, не сжимаясь, как от удара, при каждом неожиданном слове, тем более окрике. Особенно тяжко было, когда кто-то подходил сзади, как эта толстомясая дуреха. Просто чудо, что Алёна сейчас смогла разговаривать нормально и даже почти спокойно, не отшатнулась с испуганным воплем. Впрочем, ее и так держат на корабле за чудачку, теперь сочли бы психованной – подумаешь, большое дело! Какое это имеет значение, они тут сами все психопаты, потому что только псих мог измыслить мероприятие, о котором гласила эта афиша, и только психи – желать в нем участвовать!

«Приглашаем всех прекрасных дам принять участие в конкурсе «Красивая грудь-99», – было начертано на плакате огромными красными буквами, а дальше следовала пространная тирада, из коей можно было понять: команде до безумия жалко, что путешествие на туристическом лайнере «Салон Каминов» подошло к концу, и, чтобы не лить слез на прощание, решено было устроить нечто сногсшибательное по красоте и оригинальности, а туристки, обнажив груди, станут изюминкой всего путешествия, это ежу понятно.

Лайнер так и назывался «Салон Каминов» – это святая правда. Сначала, еще в Акабе, Алёна и Юрий сгоряча не заметили несуразицы названия: решили, может, это имя и фамилия какого-то национального героя украинского народа, прославившегося в борьбе с захватчиками-москалями (корабль имел порт приписки Одессу), подобно тому, как Иван Гонта, к примеру, прославился некогда борьбой против польских ляхов, которые нынче для хохлов наипершие и наилепшие друзья-приятели. В конце концов, почему бы человеку не зваться Салон Охримович Каминов? Или какой-нибудь Хведорович? Или вообще – Омелькович?

Только потом выяснилось, что известный в Одессе торговый центр по продаже отопительного оборудования, в том числе – разнообразнейших каминов, носящий это гордое имя, арендовал на сезон судно, заплатив немалые деньги, чтобы название, напоминающее о тяжелом советском прошлом – «Молодая гвардия», – было стерто с борта корабля и заменено торговой маркой фирмы. На спасательных средствах, как-то: шлюпках и кругах, впрочем, оставалось прежнее название. Очевидно, принципиальность арендаторов лайнера не простиралась так далеко, чтобы идти ко дну с именем родимой фирмы на устах. «Молодая гвардия» как средство спасения – это, конечно, куда надежнее…

Последнее мероприятие путешествия вполне соответствовало по степени абсурдности названию корабля. Впрочем, и без того каждую ночь морские просторы окрест сотрясались от хохота пассажиров, участвовавших в очередном развлекательном шоу. А днем корабль замирал, даже к завтраку в столовые почти никто не спускался, кроме таких же, как Алёна, угрюмых одиночек или дамочек, путешествующих с детьми. Ее это, впрочем, вполне устраивало. Фактически до обеда можно было наслаждаться солнцем и морем, не опасаясь излишков общения. Потом палубы постепенно заполнялись народом, вода в бассейнах выплескивалась через края от количества купающихся тел, начинала орать музыка, у всех встречных мужчин во взгляде сквозила плотоядность, и Алёна уходила в библиотеку, где отсиживалась до самого закрытия, до девяти вечера. Когда она возвращалась в каюту, соседки уже убегали на очередной развлекательный сюрприз, измышленный командой, – маскарад, КВН или праздник Нептуна (его почему-то устроили, когда лайнер проходил Босфор в виду Стамбула), а то и просто на дискотеку, ну а вернувшись под утро, они были слишком вымотаны, чтобы шуметь: падали на койки как убитые и засыпали мертвым сном до полудня. Рано утром Алёна тихонько уходила из каюты – и все начиналось сначала, тянулась цепочка дней, похожих один на другой, как близнецы-братья, и избыть таких дней до прибытия в Одессу осталось всего лишь два! А это уже просто ничто.

С Юрием они не виделись. Тот жуликоватый старпом, с которым удалось сговориться в кабаке Акабы, отдав ему практически все Алёнины деньги (сначала он не соглашался взять «зайцев» на борт меньше чем за шесть тысяч, потом, скрипя зубами, согласился на пять: тысячу Алёна предусмотрительно утаила на сухопутную дорогу), устроил их в каютах третьего класса – разумеется, в разных. Версия для пассажиров была такая, что Алёна и Юрий отстали от своего рейса и теперь добираются до дому до хаты, так сказать, морским автостопом. Неизвестно, как сложились дела у Юрия, но появление Алёны особых вопросов у соседок по каюте не вызвало: может быть, потому, что вид ее напрочь отшибал охоту к общению.

Еще в Акабе, пока они бродили по городу, ожидая условленного времени, старпом велел им подойти к стоящему у причала «Салону Каминов» ближе к рассвету, когда команда нагуляется на берегу и ему удастся обсудить вопрос о новых пассажирах с капитаном, – еще тогда Алёна улучила момент и заглянула в парикмахерскую на морском вокзале, работающую ночью, чтобы сделать то, о чем она мечтала уже месяца три: избавиться от белокурой копны на своей голове.

Когда парикмахер уразумел, что от него требуется, он воздел руки к небу и призвал на помощь Аллаха всемилостивого и милосердного. Потом ринулся к полке, на которой держал составы с красителями, и начал наперебой предлагать обезумевшей клиентке самые разные средства, от элементарной хны до дорогих французских препаратов. Теперь, когда после того горячего денька прошла почти неделя и Алёну изрядно охладило на морском ветерке, она понимала, что богобоязненный цирюльник, конечно, был прав. Следовало его послушаться и перекрасить волосы в цвет, максимально близкий к ее «родному», красно-каштановому. Но тогда она совершенно не способна была рассуждать трезво, хотелось только одного: избавиться , любой ценой избавиться от всего, что могло напоминать об Алиме, Фейруз, о квартирке на одиннадцатом этаже дома в центре Аммана… Да и вообще слишком многое вместилось в тот сумасшедший день: внезапно обретенная такой дорогой ценой свобода; авантюра возле храма Геракла, в которую она вмешалась, похоже, только затем, чтобы ненадолго иметь рядом с собою русскоговорящего спутника; стремительное трехчасовое путешествие по пустыне и среди гор к морю, в Акабу; ночные блуждания по городу в поисках подходящей «таверны», где отдыхали бы русские (в данном случае – украинские) моряки; изнурительный торг со старпомом по имени Грицко…

Все, все в этой истории отдавало дешевой опереттой, начиная с бегства рабыни из гарема и кончая именем и внешностью проныры-старпома! Алёну так и подмывало его спросить: «Ваша фамилия, часом, не Попандопуло?» Он был весьма высокий, но весь какой-то мягкий, как бы обвисший, с покатыми, сутулыми плечами, расплывшимся загорелым лицом, густыми усами под вислым носом, жгучими и весьма приметливыми карими очами. У Грицка был нестерпимый южный говорок – с этим его фрикативным «гэ» и карикатурными интонациями. Под разболтанной внешностью и мягким говорком скрывалась, впрочем, железная натура завсегдатая знаменитого одесского базара – Привоза, способного насмерть торговаться за копейку (в данном случае – за цент). Однако Грицко обладал и необходимой для удачной торговли гибкостью: когда понял, что может вообще упустить пассажиров, сделав отчаянное лицо, пошел на уступки: «А, гори оно все огнем, будь по-вашему, режьте, грабьте!»

Только потом, уже придя в условленное время на корабль и заметив вытянувшееся лицо Грицка, Алёна поняла: немалую положительную роль в снижении цены сыграла ее прическа. Увидев, что она сделала со своей головой (вернее, угадав, потому что всей картины Алёна на обозрение не собиралась выставлять, предусмотрительно обмотав голову шарфиком), Грицко сделал такое лицо, словно собирался немедленно сбросить «зайцев» за борт. Спасло ситуацию неторопливое появление капитана, который, похоже, очень благосклонно отнесся к пополнению своего кармана. Грицко скрежетнул зубами и развел новых путешественников по их разным каютам.

На лице Юрия мелькнуло огорчение… а может быть, Алёне это только показалось. Ведь его тоже ужаснула ее новая «прическа». Хотя что она такого сделала, в конце концов? Ну, подстриглась наголо, сбрила волосы – подумаешь, большое дело!

«Зато не жарко будет», – сказала она тогда, легкомысленно пожав плечами, будто расставание с роскошной, годами лелеемой косой для нее ничего не значило. Как бы не так… Тем более, что жарко все-таки было. Алёна ведь так и не решилась выставить на всеобщее обозрение свою лысину и вынуждена была обматывать голову легоньким индийским шарфиком, который каким-то чудом оказался в кармане прихваченной из Аммана кофты. По столь же чудесному совпадению, шарфик оказался красно-каштанового цвета, почти такого же, как ее «родные» волосы, и эта иллюзия была настолько мила Алёне, что она решила ее не разрушать и носила шарф практически постоянно, снимая его только на ночь, чтобы простирнуть и высушить.

Конечно, ее тайна недолго оставалась тайной – соседки-то видели ее спящей, а значит, бритоголовой и разнесли весть по теплоходу. С тех пор Алёна то и дело ловила испытующе-насмешливые взгляды – а может быть, ей это только казалось, может быть, на нее вообще никто не обращал внимания, все-таки в этом круизе по Черному и Красному морю участвовала чертова уйма всякого народу, и у каждого были свои проблемы, вдобавок команда из кожи вон лезла, стараясь, чтобы пассажиры были интенсивно заняты развлечениями. Вот конкурс новый придумали…

Она еще немножко постояла на корме, делая вид, будто любуется стайкой дельфинов, затеявших игру неподалеку от теплохода, а сама неприметно поглядывая по сторонам. Нет, Юрия не видно. Алёна пожала плечами. Странный парень. Уж из элементарной-то вежливости мог бы поддерживать с ней какие-нибудь отношения, ну, хоть здрасьте, до свиданья говорить. Не хочется об этом думать, неприлично, будто она счет ему собирается выставить, однако Юрий ей кое-чем обязан. Все-таки Алёна выручила его из весьма неприятной ситуации, очень может быть, что и впрямь жизнь спасла, как он красноречиво распинался, пока их такси мчалось с холма Геракла, а за их спинами пыхтел взбешенный «Мерседес». Благодаря ей он попал в Акабу, благодаря ей плывет на комфортабельном, можно сказать, лайнере к родимым берегам. И хоть бы раз нашел ее, перекинулся словом! В конце концов, кошелек его по-прежнему пуст, а ведь из Одессы тоже надо будет как-то добираться до Нижнего! Самолет для Юрия отпадает: у него нет документов. Это Алёна может спокойно улететь в Москву, а ему придется трюхать на поезде. А билет взять тоже проблематично: без паспорта можно только за взятку… А есть-пить в дороге? А откупаться от русских и особенно украинских пограничников, которым, по большому счету, плевать, кто и зачем пересекает границу, но иногда на них находит такая страсть к исполнению служебного долга, что они начинают в вагонах все вверх дном переворачивать? Или Юрий намерен в одесском порту возникнуть перед Алёной так же внезапно, как возник перед ней в Аммане, и снова взвалить на ее плечи заботу о своей персоне?

Конечно, она не откажет ему в помощи, но только из чувства долга, убеждала себя Алёна. Все-таки она надеялась на его моральную поддержку, а он, оказывается, просто использовал ее… и чем в таком случае Юрий отличается от всех других мужчин, которых она знала? Все они одним миром мазаны!

Хотя нет. У Юрия есть одно существенное отличие: он не полез к ней под юбку – другие-то ведь только этим и занимались.

«Ну, это не совсем точно, – сказала она мысленно, с непонятным, извращенным наслаждением стремясь причинить себе как можно больше боли. – Они тоже не лезли ко мне под юбку, хотя бы потому, что на мне никаких юбок, вообще ничего в те минуты не было. А что до этого парня… На что ему сдалась моя юбка, увенчанная лысой головой, когда здесь такой выбор жаждущих красоток! У него небось глаза разбежались, наверное, каждый вечер с новой бабой проводит, а ночь, конечно, опять с другой. И уж сегодня-то на этом кретинском конкурсе все они дадут себе волю!»

На душе стало совсем тошно. Ну неужели никто, кроме нее, не представляет себе, во что выльется обещанное веселье? Это же будет свальный грех, потому что дамочки для храбрости непременно подогреют себя винцом, ну а мужики при виде такого количества голых титек просто обезумеют. Вдобавок близится конец круиза, надо наконец оттянуться на прощание, а какая расплата наступит потом, в скучной городской квартире, когда за окнами льет дождь… Стоп. Это уже плагиат, это уже классика!

Алёна заставила себя усмехнуться и привычно направила свои стопы в библиотеку.

Однако ей не повезло.

– Библиотека закрывается, – сообщила черноокая библиотекарша.

– Что-то рановато сегодня.

– Так ведь конкурс!

Алёна скользнула взглядом по внушительному библиотекаршиному бюсту, которому тесно было даже в этом щедро открытом сарафанчике, и пожалела, что никому не пришло в голову принимать ставки на победителей. Алёна наверняка выиграла бы, потому что вот же она, стоит перед ней, мисс Грудь-99!

Пожелав хорошенькой хохлушке удачи, она уныло побрела в свою каюту. Та уже была заперта: соседки умчались трясти своими выпуклостями. Ну и на здоровье. Гораздо хуже оказалось то, что у Алёны не нашлось ключа.

Надя Кунина. Декабрь 1998

– Да ты что? Ты что, с ума сошел? И матушка твоя тоже явно спятила! Да где же она, интересно знать, видела женщину, которая дожила бы до сорока лет и осталась девочкой?! Вам, милые мои, в монастырь надо обращаться, может, там твоя мамаша найдет себе невестку по вкусу! Ну не могу я обратно девушкой сделаться, не могу! Что же мне, зашиться, что ли?!

В голосе Нади зазвенели слезы, и она резко отвернулась, зная, что сейчас же на скулах вспыхнут некрасивые красные пятна. Рыдания перехватили горло. Главное, убивало собственное бессилие. Тряпка! Она и подумать не могла, что Рашид окажется такой тряпкой! И надо же, чтобы это началось именно теперь, когда уже обо всем договорились, когда всем на Мытном рынке известно, что через десять дней свадьба… В памяти промелькнули злорадные лица подружек – закружились хороводом, испуская пренебрежительный шепоток: «Ну и дура эта Надька! Дурой была, дурой и осталась! Как она могла поверить, что ее хачик на ней женится! На сколько она его старше, на десять лет? Кошмар! И вообще, с ее рожей давно пора перестать думать о мужиках!»

– Надечка… – Руки Рашида крепко взяли ее за плечи. – Надечка, не плачь, джаным, гюли[3]3
  Душенька, роза (тюрк. ).


[Закрыть]

Она повернулась, в отчаянии прижимаясь лицом к его плечу. Эти ласковые слова царапали сердце до крови. Неужели придется сдаться, неужели ей суждено потерять Рашида? И все из-за причуд этой мусульманки, его мамаши, которая вбила себе в голову, что ее тридцатилетний сын должен непременно жениться на нетронутой, невинной девушке! В наше-то время?! Бред, да и только… Это просто шариат какой-то!

Ну ладно, жили бы они в своем Азербайджане – еще куда ни шло, там девки хоть как-то берегутся до свадьбы, но если вы переехали в Россию – будьте любезны жить по здешним правилам. Ну где, где Рашиду было найти нетронутую девицу в той среде, в какой он работает, – на Мытном рынке, среди базарных торговок? Сюда приличные девчонки вообще отродясь не пойдут, потому что надо выбирать одно из двух: или соблюдать приличия, но остаться без работы и денег, или переспать с кем надо, зато иметь, в конце концов, и место постоянное, и заработок не худой, и заботливого «босса», который сам же будет гонять от тебя посторонних мужиков, если ты разумно поведешь себя, конечно, причем не только в постели, но и за прилавком.

Таким женщинам, как Надя, не первой красоты и свежести, зато опытным, было чуточку легче: все-таки к ним под подол не лез каждый-всякий (ну, скажем, через одного), их ценили как-никак за другое. За силушку – иной раз покрепче, чем у мужика, так что ящик двадцатикилограммовый перенести из машины на прилавок – это для нее тьфу с маслом. Большое дело, подумаешь, коня на скаку остановить, в горящую избу войти. Вот разгрузи-ка на тридцатиградусном морозе «Газель» с мандаринами… Выносливость ценилась: постой-ка на том же морозе день, побей ножкой об ножку, вернее, валенком о валенок! А Надя – ничего, стояла и хоть бы хны! Она непревзойденно умела также приманить покупателя улыбкой и бойким словцом, торговаться до одури, но вовремя пойти на уступки, принеся при этом хозяину не убыток, а приварок: пока покупатель раздувается от гордости: вот, мол, какой он умный, сбил форс с этой прожженной торговки, пока глаза его ничего толком не видят, надо быстренько накидать на весы неходовой товарец, где побитый, а где и вовсе с гнильцой, да успеть упаковать его и всучить покупателю прежде, чем у того пройдет угар успеха. Ну а какие он слова скажет в адрес продавщицы у себя дома, когда разглядит покупку, – это уже детали: «Бачилы очи, що куповалы», как говорит хохлушка Олеся, Надина напарница!

Словом, хоть Надя и отпраздновала недавно свое сорокалетие и, как говорится, никогда не страдала красотой, она могла не бояться конкуренции со стороны молоденьких девчонок, которые иногда приходили в контору рынка наниматься в продавщицы и на которых у смуглых жуликоватых кавказских «бизнесменов» разгорались масленые глаза. Рынок – это вам не подиум, тут в два счета пупок развяжется и цистит прорежется. Наде только смешно было вспоминать, как на ее дне рождения подвыпившие девчонки затеяли вдруг спор о том, много это – сорок лет или все-таки еще ничего. Те, кто помоложе, кому до рокового срока оставался хоть годочек, а то и три, снисходительно поглядывали на старейшину Мытного рынка, шестидесятилетнюю Лизавету Михалну, которая, стуча по столу стаканом богемского стекла, азартно кричала: «Не журись, Надька! Подумаешь, сорок! Эх, мне бы твои года! Да чтоб ты знала: после сорока лет все самое интересное в жизни только начинается!»

Ничего особенного не началось. Назавтра был тот же мороз, те же мандарины на выбор – абхазские или марокканские, потом яблоки: молдавские, без нитратов, подешевле, или голландские, чистая химия, дороже чуть не вдвое… Ну, словом, обычная жизнь, все, как всегда, и ничего нового дождаться Надя не чаяла, как вдруг ее хозяин, Максуд, пришел однажды мрачнее тучи и сказал, что у него на родине, в Азербайджане, умирает мать и надо ехать к ее одру. А вместо себя Максуд привел племянника Рашида и представил ему Надю, сначала пробормотав что-то по-своему, а потом переведя на русский: «Наде я верю как себе самому, и ты тоже можешь ей верить!»

Надя сощурила свои небольшие зеленоватые глаза: по ее мнению, Максуд вообще никому не верил, даже себе, так что его комплимент недорого стоил! – и только потом посмотрела повнимательнее на нового босса. Она знала о нем только, что его зовут Рашид, что он из «русских» азербайджанцев, то есть из тех, кто переехал в Нижний давно, еще в советское время, прижился здесь, стал практически своим, имеет постоянную прописку. Отец Рашида держал несколько «пазиков» – маршрутных такси, а деньги в рыночную торговлю своего шурина вкладывал просто так, чтобы не держать все яйца в одной корзине. И сына отправил на рынок только временно, вообще-то Рашид шоферил на одной из отцовских маршруток.

С первого взгляда рядом с широкоплечим толстяком Максудом он показался Наде довольно-таки невзрачным: небольшого ростика, тщедушный, узкоплечий, с длинным смуглым лицом и унылыми усами. Только глаза у него были красивые – нет, очень даже красивые: большие, удлиненные, с длинными нарядными ресницами, жгуче-черные. Не темно-карие, как обычно, а именно черные, бархатные. Чудо что за глаза, никогда таких глаз у мужчины Надя не видела! А еще она никогда не видела, чтобы мужчина так смотрел на нее… так смотрел!

Максуд что-то еще бубнил, но ни Рашид, ни Надя его не слышали: неотрывно смотрели друг на друга.

«Чего он так выставился? – смятенно думала Надя, невольно одергивая куртку. – Может, у меня что-то не так? Может, тушь потекла?» А Рашид потом признался ей, что, оказывается, никогда в жизни не видел такой красивой женщины, с такими нежными светлыми кудряшками и зелеными глазами – будто молодые листики, и с таким задорным носиком, и прекрасным большим ртом, который ему сразу захотелось поцеловать…

Выслушав этот букет комплиментов, Надя смущенно опустила глаза, сама не зная, смеяться ей или плакать. Потому что волосинок – тонких, легоньких, бесцветных – на ее голове было раз-два и обчелся, а то, что днями приходилось стоять в шапке или в теплой оренбургской шали, отнюдь не способствовало их росту. И глаза у нее были так себе – маленькие, узенькие, не то что у Рашида. Реснички – да их днем с огнем не сыщешь! Рот был слишком велик для маленького малокровного личика и, честно сказать, делал Надю похожей на лягушку – увы, не на Царевну!.. И тогда, и потом – все время ей казалось, будто Рашид, с восхищением устремляя к ней свои дивные глаза, видит вовсе не Надю Рогозину, а кого-то совсем другого: молодку с волной буйных кудрей, с колдовским блеском зеленых глаз и со ртом, зовущим к поцелуям…

И сейчас, стоя перед ним и жалко, некрасиво плача, она словно бы хоронила это прелестное существо, словно бы себя хоронила – ту, какой ее никто не видел, не мог увидеть, а вот Рашид с этой своей безумной любовью с первого взгляда – смог, рассмотрел под лягушечьей кожей Царевну, но теперь… что же теперь? Неужели опять придется напялить на себя скользкую, холодную кожу – и все из-за того, что его матери непременно захотелось женить сына на нераспочатой дурочке?!

И, главное, как будто она раньше не видела, к чему дело идет! Ведь Рашид наотрез отказался спать с Надей, хотя она не раз и не два недвусмысленно заявляла, что не прочь. Он с первой минуты хотел на ней жениться, для него она была – белая голубица, невинная девица, одна-единственная, желанная… А его мать, хитрая, черномазая, усатая, не противилась сыну нарочно, не желая восстанавливать его против себя, но в последнюю минуту, когда совсем уже дело было слажено, вдруг заявила: женишься на неверной только через мой труп, если она – не невинная девушка! У нее, мол, должна быть справка от гинеколога, да еще потом какие-то там родственницы должны удостоверить девичество, осмотрев невесту накануне брачной ночи, ну а после требовалось, само собой, предъявить девственную кровь на простыне.

Вот поганка! Как будто можно остаться девственницей в сорок-то лет, да еще на Мытном рынке! Нет, ну в самом деле: хоть иди да зашивайся. Только знать бы, куда идти…

– Надечка… – нерешительно шепнул в самое ухо Рашид, и от его ласкового голоса, от жаркого дыхания у нее подкосились ноги, а к горлу подкатил новый приступ рыданий: да неужели, неужели придется с ним расстаться?! – Надечка, ты не сердись на мать, она воспитана в своих правилах, и ей главное, чтобы эти правила были соблюдены. Понимаешь, она ведь не хочет, чтобы мы с тобой расстались, ты ей очень нравишься, она говорит, что мне с моим характером как раз и нужна такая женщина, чтоб держала меня в руках. Как бы вторая мать…

Надя скрипнула зубами. Вот старая сука, ну не могла не уколоть, не напомнить об этой разнице в возрасте между сыном и его «джаным»!

– Ничего себе – не хочет разлучить! Она же фактически запретила тебе жениться на мне!

– Не на тебе… – Снова этот вздох, от которого у нее подкашиваются ноги. – Не на тебе, а на женщине. Просто на женщине, понимаешь?

– Но я ведь женщина! – Надя уже рыдала в голос. – Я не смогу стать другой!

– Сможешь, – выдохнул он прямо ей в ухо. Отстранил от себя, с любовью заглянул в заплаканные, распухшие глаза. – Совершенно случайно нашел вдруг у себя рекламу центра пластической хирургии «Ваш новый образ».

– Ты что, хочешь, чтобы я изменила внешность? – сквозь слезы усмехнулась Надя. – До неузнаваемости? Чтобы нам удалось одурачить твою маманю? Да, одурачишь ее, как же, она в яйце иголку увидит!

– Спаси Аллах! – ужаснулся Рашид. – Я не хочу, чтобы ты изменила свою внешность! Мне очень нравится твоя внешность! Но, по-моему, мать сама хочет, чтобы ее немножко одурачили. Ведь там, в этом центре пластической хирургии, делают редкие операции: там зашивают у женщин то… ну, ты понимаешь.

Что ее всегда умиляло в Рашиде, так это его способность мгновенно, по-девичьи краснеть, разговаривая на всякие такие темы. Ну а Надя давным-давно разучилась краснеть и предпочитала называть вещи своими именами.

– То есть целку восстанавливают, что ли? – спросила недоверчиво. – Была шлюха, стала девочка – так?

– Надя, ну зачем ты так? – простонал чувствительный Рашид. – Пойми наконец: для матери главное – родовые традиции. Если они будут соблюдены и единственный сын женится на девственнице – все в порядке. А уж каким образом, что да как, – это уже наше дело! Мне вообще кажется, что эту рекламу она мне нарочно подсунула, чтобы я тебе сказал.

– Нарочно? – недоверчиво переспросила Надя. – Ты думаешь?

– Ну да! Пойми, она сама желает мне счастья, но не может пойти против обычаев. И вот…

Надя задумчиво смотрела в грязно-белый бок трейлера, из которого выгружали белые картонные коробки с бананами. С ума сойти, сколько бананов, да на рынке картошки меньше продается, чем этих заморских фруктов, которые раньше были в страшнейшем дефиците. Вдруг из каких-то темных глубин памяти всплыло непрошеное воспоминание: Надя на третьем месяце беременности, ей страшно хочется бананов, за которыми выстроилась дикая очередь, и она встает в хвост этой очереди, и стоит часа два, а то и больше, чуть не падая в обморок. Покупает два килограмма и съедает все сразу прямо в подворотне, а потом идет домой, счастливая, чуть не мурлыча, и первое, что она там видит, – перекошенную физиономию Борьки, ее, так сказать, гражданского мужа, а проще, сожителя, который все обещал на ней жениться, да так и не собрался, мотивируя это тем, что все бабы – бляди, а Надька – первейшая среди них.

– Где шлялась, курва? Все никак угомониться не можешь, хоть и брюхатая? Я тут на тебя последние гроши трачу, а ты… Посмотри, чего купил, да разве ты оценишь?

Надя взглянула – на столе горкой громоздились бананы. И не понять, что такое с ней в эту минуту сделалось, только вдруг скрутил ее сильнейший приступ тошноты. Кисло стало во рту, она вроде бы как икнула – и все два килограмма залпом проглоченных бананов оказались лежащими на коврике у Борькиных ног. Ее выворачивало снова и снова, и Борька, ошалевший от обиды и ревности, совал кулаками в ее тщедушное тело, крича:

– Кто тебя кормил? Кто тебя бананами кормил, сука мокрохвостая?!

Почему-то у него не укладывалась в голове, что Надя могла купить их себе сама.

Борька так избил ее, что случился выкидыш. Надя потеряла ребенка… С тех пор она ненавидела бананы, ведь они напоминали о самом жутком событии ее жизни.

Ох, господи, забыть, забыть все это, почувствовать себя молодой, любимой, девушкой на выданье, невестой! А если… если и вправду…

Да нет, кто узнает, ее на смех поднимут!

Она положила голову на плечо Рашида. Какая-то операция – и не расставаться с ним никогда. А если никому не говорить, то никто и не узнает. Ни она, ни Рашид слова лишнего не скажут, ни словечка! Его матери тоже ни к чему о таком трепаться, что она, сумасшедшая, что ли?

– Ну хорошо, – тихо сказала Надя. – Эта рекламка у тебя с собой?

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 >>