Евгений Александрович Прошкин
Слой Ноль

– Девушку ждешь? – нахально осведомился Виктор.

– Юношу, – ответил тот, прищуриваясь.

Букетик на жаре малость поувял, и вообще в боксерских ручищах он смотрелся как-то не кстати.

– Юноша – это, видимо, я, – сообщил Мухин. – Меня зовут Виктор.

– Какой Виктор?

– Гм… кинооператор… или зоолог. Какой тебе нужен?

Кран молча сунул букет в урну и распахнул перед ним парадное.

Подъезд был самый обыкновенный, без консьержки и даже без домофона. Виктор подумал, что вошел бы и сам, но изменил это мнение сразу, как только оказался на площадке первого этажа. Смотровой глазок в одной из дверей был вывинчен, и если под «7,62» отверстие не годилось, то под «5,45» – вполне. За то время, пока Мухин поднимался по короткому пролету, творение Михаила Тимофеевича Калашникова могло с успехом выпустить весь рожок.

Он остановился у лифта, но Кран отвел его руку от кнопки и со значением предупредил:

– Неисправен. Лучше пешком.

В лифте у них какая-нибудь подлянка, уразумел Виктор.

Топать по лестнице на своих двоих было невесело. В голове, и так с утра нездоровой, с каждым шагом что-то распухало, и места для мыслей оставалось всё меньше.

На последнем этаже Кран уже подталкивал его в спину.

– Что ж ты, зоолог?.. Надо спортом заниматься.

– Зоолог вроде бы занимался… – сказал Виктор, бессильно повисая на перилах. – Не помогло, значит.

– Значит, не помогло… – произнес кто-то.

Мухин с опозданием сообразил, что и первая реплика принадлежала не Крану, – говорили откуда-то из квартиры. Виктор хотел выпрямиться, но его вдруг разобрал кашель, и он долго трясся, зажимая рот ладонью. Потом утерся рукавом и шагнул навстречу, но, будто чего-то испугавшись, замер перед дверью.

– Вот… Здравствуй, Константин, – выдавил он.

– Довел же ты себя… Так что с нашим зоологом?

– Его убили.

– Быстренько он управился!

– Вчера вечером… Убили… – повторил Мухин.

– Надеюсь, кто-нибудь плакал, – пожал плечами Константин.

Глава 4

Виктор вошел в большую комнату и осмотрелся, раздумывая, куда бы присесть. Помещение было отделано под заурядный офис – чистенько, но без барских закидонов: два письменных стола, несколько невнятных картинок в золоченых багетах и масса кожаных кресел. Окна отсутствовали.

Мухин выбрал место в углу – там было меньше света. Константин привалился к столу и открыл верхний ящик.

– Пиво будешь?

– А чего ж…

Виктор принял пузатую бутылку «Гролш-рюс» и, проигнорировав стакан, присосался к горлышку.

Константин наливал себе медленно, по стенке, а налив, сделал небольшой глоток и поставил пиво на стол. Его было трудно узнать, но не узнать его было невозможно – примерно так Мухин сформулировал впечатление от второй встречи.

Отличался Константин разве что волосами: перед бомбардировкой он приходил крашеный, с белыми усиками и белой же бородкой, а здесь носил прическу самую заурядную, без претензий на стиль. И никаких эспаньолок – чисто выбритое лицо. Татуировка на предплечье пропала, и даже уши у Константина оказались не проколоты. Виктор хотел было этому удивиться, но удивление, толком не возникнув, как-то сразу затухло. Он уже привыкал.

– Ты серьезно зоологом был? – поинтересовался Константин. – Ветеринар, что ли?

– Да нет, – неуверенно ответил Мухин. – В школе… в средней.

– А, учитель? Я тоже был учителем, географию вел. Давно… А ты, значит, ботанику.

– Не ботанику, зоологию.

– Это всё равно. Ну что, оклемался? Сейчас я тебя отведу к одному человеку. Зовут его Александр Александрович Немаляев, а если заслужишь, он разрешит называть себя Сан Санычем.

– Скажите, пожалуйста… – буркнул Мухин. Разочарования он боялся сильней, чем пистолета, и подсознательно ждал той минуты, когда начнет раскаиваться, что пришел в этот дом.

Константин снова нагнулся к ящику, и вся левая стена вместе с багетами отъехала в сторону.

– Чума… – произнес Мухин. – У вас тут моторчики или ее негры оттягивают?

– Негры, – ответил бывший географ. – Пойдем.

Смежное помещение оказалось даже не комнатой, а какой-то камерой. Мебели там не было, она бы и не поместилась, зато были створки лифта, сделанные из тяжелой травленой стали. С потолка таращились два глазка видеонаблюдения: один следил за лифтом, второй персонально за Виктором.

Двери лифта сами собой раздвинулись, и Мухин, глянув на Константина, шагнул в кабину. Тот зашел следом, и двери сомкнулись – опять же сами.

Виктор почувствовал невесомость и сразу – толчок в ноги. Лифт, каким бы скоростным он ни был, вряд ли успел опуститься ниже, чем на два-три этажа. Так Мухину подумалось.

За створками открылся узкий коридор, пройдя по которому, Виктор попал в некое подобие холла.

– Тут у нас охрана, тут база, – пояснил Константин, указывая на две двери.

– Туристическая? – нелепо схохмил Мухин.

– Точно. Туристическая, – сказал спутник, трогая ручку.

Виктор очутился в новом коридоре, но уже большом и благоустроенном: вдоль стены вразброс стояли книжные шкафы, между ними висели кашпо с бодрыми растеньицами. На обоях тоже были цветочки – в казенных помещениях такие обои не клеили. Левая сторона коридора загибалась вперед, правая оканчивалась подвижной перегородкой из рельефного стекла.

Напротив входа находилось пять одинаковых дверей, расположенных на равном расстоянии, – как в гостинице или в приличной общаге.

– Кухня, ванная, – сказал Константин, кивнув на стеклянную перегородку. – Удобства в двух экземплярах. За поворотом – узел связи. А это наши комнаты, – добавил он и по-домашнему окликнул: – Сан Саныч!

– Я! – раздалось из кухни.

– Проходи, чтоб Немаляев тебя не ждал, – шепнул он. – И веди себя… посерьезней.

– А ты куда? – спросил Мухин тоже шепотом.

– Я сейчас.

Константин скрылся в крайней комнате. Виктор мельком увидел неубранную кровать и вдруг понял смысл слова «наши». Наши апартаменты… Догадка о том, что здесь живут люди, – живут по-настоящему, как дома, сменилась уверенностью: одна из комнат предназначена для него.

Как на это реагировать, он пока не знал, но особого восторга не испытывал. Бункер – то ли замурованный этаж, то ли подвал, давил на него со всех сторон, и идея остаться в этой норе Виктора не вдохновляла.

Потоптавшись в прихожей, он отер ладони о пиджак и направился на кухню.

Кухня была большой и освоенной: электроплита, двустворчатый холодильник и обеденный стол с придвинутыми стульями. Не хватало лишь окна – простой деревянной рамы с желтенькой занавеской и каким-нибудь видом, хоть бы и на помойку. Вместо вида была гладкая стена. В цветочек.

– Окно я решил не делать, – отозвался на его мысли человек у холодильника. – Можно было поставить слайд-монитор или в реальном времени что-нибудь транслировать, но обманывать себя нельзя. Рассветов-закатов под землей не бывает. Здравствуй, Виктор.

– Доброе утро, – удивленно сказал Мухин.

Перед ним стоял… старик, которого он довез до улицы Возрождения. Только это был вовсе не старик, а вполне еще здоровый мужчина лет шестидесяти или около того, – в футболке и светлых полотняных брюках. Однако лицо было тем самым: с седыми ресницами, сверлящим взглядом и жесткими вертикальными складками на щеках. Лицо белого офицера, играющего в «русскую рулетку».

– Что же вы мне сразу не сказали, э-э… Александр Александрович?

– Сан Санычем зови, – отмахнулся тот. – А что не сказал-то?

– Ну… – Мухин развел руками. – Я там приехал, а дома и нет…

– Какого дома? Где «там»? – Немаляев локтем закрыл холодильник и, положив на стол несколько свертков, взялся за спинку стула.

– Вы что, не помните меня? Вчера!.. Я вас подвез на улицу Возрождения. То есть Луначарского. Вы еще рассказывали про то, как ее строили, как переименовали… Не помните?!

– Ах, вот в чем дело, – кивнул Немаляев и, выдвинув стул, присел. – Это был не я… не совсем я. Тебя ведь не удивляет, что ты одновременно существуешь в разных слоях?

– Да как сказать… – Мухин вовсе не был уверен, что его это не удивляет. Он еще не успел этого осмыслить.

– И все остальные тоже существуют параллельно и везде. Ну, за редким исключением.

– За исключением тех слоев, где они отравились грибами или попали под КамАЗ, – уточнил Виктор, чтоб не выглядеть пробкой.

– Верно. Так что подвозил ты не меня. Кто же он там?

– Я не разобрался, мне не до вас было… в смысле, не до него. Что-то вроде старого гэбэшного шофера…

– Да, Сан Саныч, сельским механизатором вас еще не видели, – сказал из коридора Константин. – Везде примажетесь!

Он переоделся в майку, шорты и пляжные тапки, и Мухин почувствовал, что его пиджак здесь совершенно некстати.

– Займись-ка чаем, Костя, – велел Немаляев. – Есть хочешь? – обратился он к Виктору. – Хо-очешь. Сейчас будем. Ты пока рассказывай.

– А что рассказывать-то?

– Как до жизни такой докатился.

– А какая у меня жизнь?.. – недоуменно произнес Мухин. Пожалуй, чересчур недоуменно.

– Работка твоя меня беспокоит, – молвил Немаляев, неторопливо раскладывая на тарелке нарезанную колбасу.

– Ну-у, это… актером хотел быть. Пока не получилось – оператором… Не пойму, в чем ваши претензии, Сан Саныч.

– Не поймет он!.. Каким оператором, Витя? Каким, дорогой ты мой?! На студии «Дубль 69»? Порнуху снимаешь!

В первую секунду Мухин принял это за юмор. Такая встреча, почти теплая, и вдруг на тебе… жизни учат. Срамят. Виктору не очень нравилось его занятие, возможно, сюда он пришел еще и поэтому, но обсуждать свою жизнь с посторонними он не собирался.

– Я сам имею право! И выбирать, и всё такое…

– Имеешь, имеешь… Вот ты и выбрал… Грязный порнограф, почти алкоголик, почти наркоман. На всё имеешь право, а как же! От триппера сколько раз лечился? Наверно, и сам не помнишь? Восемнадцать раз! – Немаляев воздел к потолку палец. – Презервативы для кого выпускают? Для меня, что ли?!

– Так… – проронил Виктор. – До свидания, Сан Саныч.

– Стой. Обратный путь всегда длиннее, не забывай об этом.

– Боюсь, шпана тачку разует.

– О твоем «мерседесе» уже позаботились, – сказал Константин. – Да и что с него взять? Семьдесят четвертый год выпуска, бился несчетно, трижды угнан и перепродан, на кузове номера вообще нет.

– Та-ак… – Мухину даже стало интересно. – Что еще ковырнули?

– Уж поковырялись, – заверил Немаляев. – Нас здесь слишком мало, как же не поковыряться-то?

– Кого мало? – не понял Мухин. – Кого «вас»?

– Перекинутых, – коротко ответил Константин. – Тех, кто помнит, кем он был до смерти. Или хотя бы помнит, что он вообще был.

– Значит, вы вдвоем плюс тот, который меня на улице встретил…

– Нет-нет, он просто охранник.

– Из братков?

– Его Шибанов прислал. Не одного, естественно, а целую группу. Их тут двенадцать человек ошивается.

– А Шибанов – он кто?

Константин налил чай и внимательно посмотрел на Мухина.

– Проснись, ты уже не ботаник. Ты уже здесь. Или у тебя провалы?

Никаких провалов у Виктора не было. Ему пришлось лишь немного сосредоточиться, чтобы отделить опыт нынешней жизни от опыта прошлых. Разумеется, он знал, кто такой Шибанов. Не знать фамилию Председателя Госбеза было бы в высшей степени странно.

– Тот самый? И он… перекинутый? Во подфартило человеку!

– Да уж, не как тебе.

– А Петра вы посчитали?

– Какого Петра? – насупился Немаляев.

– Ерёмина, какого еще! – ответил за Мухина Константин. – И он до тебя добрался…

– Фамилию он не называл. Так Пётр не с вами? Ну и ладно. Это же он меня… вчера, прямо в лицо.

– Что «в лицо»?

– Выстрелил.

– Ясно, – сказал Немаляев равнодушно. – То-то быстро ты здесь очутился.

– Сволочь, – беззлобно поддакнул Константин.

– А это правда, что ты его… убил?

– Правда. Так уж тогда сложилось.

– Обстоятельства, да?.. – сказал Мухин. – А ты? Ты-то здесь кто? Звезда Голливуда? Проповедник?

– Ну, я… Меня, по идее, здесь уже нет. Расстреляли два месяца назад.

– Чего-о?..

– Привели приговор в исполнение.

– У нас же мораторий.

– Для меня сделали исключение. Они сочли, что я особый случай. В принципе, согласен, – сказал Константин, складывая на хлебе пирамидку из ветчины. – Я особый, да.

– Два месяца?.. – нахмурился Виктор. – Подожди… В апреле, десятого числа, кажется…

– Двенадцатого, – уточнил он. – На День космонавтики.

– Казнили… как его?.. Рогова?

– Роговцева, – поправил Константин. – То есть меня. Но казнили только для общественности. Сан Саныч к тому времени уже Шибанова привлек, тот и посодействовал. Мало, что ли, в моргах похожих трупешников?

– Так ты… – начал было Мухин, но замолчал.

Он совсем растерялся. Только что его упрекали в безнравственности… Хард-эротика – дело, конечно, неблаговидное, особенно когда знаешь, как это снимается. В шезлонге, сверкая сокровищами, курит отстрелявшийся актер, рядом готовится, озабоченно нюхая подмышки, актриса, перед камерой на ковре разворачивается жгучая сцена, а режиссер кричит что-нибудь вроде: «Машка, не халтурь! Славик! Пошел оргазм!» И все стонут, и в павильоне пахнет черт-те чем, а в затылок жарят софиты, и ты сам преешь, как свинья, и, насмотревшись, ничего уже не хочешь – на неделю вперед.

Но это – кино, то бишь искусство. Маньяк Роговцев убивал по-настоящему.

– Лично я никого не убивал, – ответил Константин. – Здесь – никого. Меня как раз во время суда перекинуло, когда уже приговор зачитывали. Дикция у судьи хорошая, всё так торжественно было… А в конце: «…в связи с особой тяжестью преступления… и невозможностью исправления… и в виде исключения…» Короче, мажем лобик зеленкой. На помилование подавать бесполезно, потому что среди жертв чудного парня Кости Роговцева числилась первая любовь какого-то туза из правительства. Я тут даже дорогу на красный свет перейти не успел, а мне – пожалуйте: четырнадцать доказанных эпизодов. Вот так… Тела нашли, головы тоже нашли, хотя и не все. Что еще нужно?

– Веселое дело… – проронил Виктор. – А вы, Сан Саныч? Если не секрет.

– У меня всё просто, – ответил Немаляев, двигая к нему тарелку с колбасой. – Кушай, что ты не кушаешь? У меня… проще не бывает. Один неумный пенсионер решил сделаться коммерсантом. Для начала взял кредит под залог квартиры… Собственно, на этом всё. Когда меня сюда перекинуло, я жил на улице. Это было в начале марта, снег еще не растаял.

– Ну и… какого же дьявола?.. – сказал Мухин, закипая. – Вам голые сиськи не нравятся? Моя жизнь вам не нравится?! Сами-то вы кто? Маньяк-убийца!.. Бомж!..

– «Бомж» здесь не говорят, Витя, – спокойно возразил Немаляев. – Здесь говорят «бич».

– Ах, да… И что?..

– Насчет сисек ты ошибаешься, – сказал Константин. – Очень даже нравятся. А насчет твоей жизни… ее надо менять, вот и всё.

– На довольствие поставите?

– Поставим, – серьезно произнес Немаляев. – С ремеслом своим позорным завяжешь, это не обсуждается. Бухло только по праздникам. Про травку даже думать забудь. Женщины… обеспечим как-нибудь, но часто не обещаю.

– Фотку в сортире повесьте, мне хватит. А недели две у вас просижу – так и без фотки обойдусь. Одной только силой воображения. Вы же меня поселить здесь собрались, я прав?

– Абсолютно.

Виктор допил чай и, повозив пустую чашку, поставил ее на блюдце. Он многое хотел бы поменять – и квартиру, и работу, и круг общения. Поменять на что-нибудь более приличное. Но не на тюрьму.

– Спасибо, – сказал он, поднимаясь. – Распорядитесь подать мое авто к подъезду.

– Твое авто отогнали на свалку и сплющили в лепешку. Если там что-то и было, допустим – немного кокаина в запаске, теперь уж его не достать.

– Чего это вы командуете?! – возмутился Мухин. – Я сам пришел и сам…

Его вдруг повело в сторону, и он схватился за какую-то полку.

– Что «сам»?.. Уйдешь? – спросил Константин. – Не-а…

Он медленно покачал головой и достал из кармана металлический цилиндр размером с флакон от губной помады. Разъединив пенал на две половинки, он вытряхнул на ладонь запаянную ампулу. Внутри, тихонько позвякивая, болталась белая капсула.

– Я ваши таблетки принимать не буду, – категорично произнес Мухин.

– Это для меня. Ты свою уже принял вместе с чаем. Она сладенькая.

Мухин рванулся в сторону, намереваясь выбежать в туалет, однако ноги не слушались совершенно. Его даже не стали задерживать, он упал сам – приложился ребрами об угол стула и рухнул на пол.

– Тебе не всё еще объяснили, – сказал Константин, разламывая ампулу и наливая из крана воды. – Но лучше один раз увидеть, не правда ли?

– Это же подло… – пробормотал Виктор, отмечая, что язык становится каким-то чужим – большим и неповоротливым.

– Да ну брось! Мы ведь тебя не травим, – Константин демонстративно кинул капсулу в рот и запил из чашки. – Таблеточка безопасная, одна из последних разработок НИИ… название у них длинное, забыл. Нас ими Шибанов снабжает. Волеподавляющие компоненты отсюда изъяты, препараты, вызывающие локальную амнезию, – тоже. С головой будет всё в порядке. Общее самочувствие, правда, не очень… Как будто разбавил водку пивом и заснул в краденом «мерседесе» с помойной шлюхой.

– Да-а?! – удивленно протянул Немаляев. – Не знал… Надо думать, не за горами девятнадцатый поход к венерологу.

– Сплюньте! – простонал Мухин. – Но зачем?.. Зачем вы это со мной?..

Константин сел рядом и, приподняв ему веко, заглянул в зрачок.

– Чтобы ты понял, чем мы тут занимаемся, – произнес он уже не вполне отчетливо. – Словами очень долго. Сейчас провожу тебя в один слой. Ты должен это в нормальном состоянии пережить, в осознанном, а то у тебя мультфильмы какие-то на уме. Сон – не сон… Не сон, Витя, не сон. Всё – жизнь. Это всё происходит… где-то… И ракеты там летят, и люди там сгорают, и потом еще…

Не договорив, он распластался рядом и обмяк.

Мухин не мог пошевелиться, но правым глазом видел, как Немаляев встал из-за стола, куда-то ушел и вернулся. Опустившись на колени, Сан Саныч подложил им под головы подушки – этого Виктор не видел даже и открытым глазом, лишь почувствовал, что затылку стало мягко.

Впрочем, ему уже было всё равно.

Глава 5

Кухонный линолеум прогнулся тонкой мембраной, и Мухин упруго опустился – сквозь пол, сквозь землю, сквозь всё, что было вокруг. Подержав его в нижней точке, мембрана лопнула, и тело погрузилось еще глубже, хотя никакой глубины, так же как и никакого тела, уже не осталось.

Первым ощущением было отсутствие всяких ощущений, вторым – страх. Виктор схватился за этот ужас, как за что-то родное, единственно материальное; страх позволял ему чувствовать себя живым.

Впереди – Мухин понимал, что ни «впереди», ни «сзади» здесь нет, но так было лучше, так было привычней, – впереди показалась тонкая светящаяся линия. Она не имела объема и, уж конечно, не имела цвета, но Виктор тем не менее воспринимал ее как тонкую и светящуюся. Линия развернулась – не вдруг и не постепенно – она просто развернулась, и это была данность. На струне, как на бесконечном корешке, затрепетали бесконечные же страницы – каждая, поворачиваясь, становилась то первой, то последней, и отличить их друг от друга было невозможно.

– Не ошалел еще? – раздалось то ли снаружи, то ли внутри, словом – где-то.

– Ошалел, – признался Мухин, как – он и сам не понял. Он лишь выразил мысль, а чем, какими средствами – неизвестно.

– Мне понадобится минут пятнадцать.

Виктор собирался спросить, что голос имеет в виду, но спросить не смог – он наткнулся на что-то твердое с резким запахом, и это, в отличие от абстрактной книги, было действительно неожиданно. Рот наполнился соленым киселем и какими-то осколками, спустя мгновение пришла боль – Мухин снова обладал телом.

Открыв глаза, он обнаружил черную решетку, делившую пространство на светлые квадраты. Когда зрение адаптировалось, он догадался, что это обычная белая плитка. Мухин разобрал множество надписей на русском, английском и китайском, в основном – матерных, сделанных распылителем или маркером.

В печень врезался тяжелый ботинок, и Виктор с высоким кувырком отлетел в угол. Щека прижалась к холодной трубе, – он даже успел получить от этого удовольствие, но в следующую секунду живот принял новый удар, и Мухин, скрючившись, бессильно заныл. Кроме грязного пола, он увидел три кабинки с засорившимися унитазами и ряд писсуаров, один из которых был измазан кровью. В маленькое окошко под потолком проникал яркий дневной свет и ломался в прокуренном воздухе на отдельные лучи – голубые и серые.

Мухина били в общественном туалете, били двое или трое, впрочем, это не имело особого значения, поскольку он уже не мог не то что отмахнуться, но даже встать на четвереньки. Его били давно.

Он ни в чем перед ними не провинился, но парни в тяжелых ботинках имели на этот счет свое мнение, и их тоже можно было понять. И Виктор их почти понимал. Они на него надеялись, они готовились, а он их подвел – по банальной причине: его и самого подвели.

Поставщик Гусейн вторую неделю пытался спрыгнуть с героина. Вторую неделю, едва проснувшись, он накуривался шикарной казахстанской анаши и в течение дня периодически догонялся, поддерживая себя в таком состоянии до вечера. Удивительно, как он еще умудрялся что-то помнить. Он и сегодня не забыл, но сегодня ему попались голые семечки, и Гусейн, «пыхнув» прямо в машине, убился напрочь. Увидев солдат, шагавших в кинотеатр, он принял их за группу захвата и развеял весь товар по ветру, а упаковку – хорошо, что пустую, – проглотил.

Гусейн сказал: «Вик, то, что ты заказывал, будет завтра».

Парни в ботинках сказали: «Вик, мы договаривались на сегодня».

По-своему они были правы. Им нужно было не завтра, а сейчас. Они рассчитывали на дозу и ради этой дозы вот так же молотили в туалете какого-нибудь педика или коммивояжера. Они достали деньги, а Мухин принес одной травы – бесплатно, в качестве неустойки…

Виктора взяли за воротник и, приподняв, подтащили к стене. Он осоловело повел глазами и прочитал надпись:

«Помочимшись зело, радость обрете».

Слово «радость» стремительно приблизилось и влипло ему в лицо. На стене отпечаталась красная клякса, вроде тех, что показывают психиатры. «Как кривая бабочка», – отстраненно отметил Виктор. Бабочка прилетела вновь и размазалась до целой птицы. Затем еще раз – и птица опять стала похожа на бабочку, но уже большую. Из всех запахов остался лишь запах крови.

Мухина отпустили, но он не удержался и, скользя ладонями, съехал по кафелю. При этом он ударился подбородком о какой-то краник, и осколков во рту прибавилось.

Потом были еще удары – по спине и рукам, прикрывавшим лицо, – но удары не злые, не прицельные. Виктора пинали, волохали по полу, макали в лужи – всё это смахивало на школьное тисканье, унизительное, но неопасное. Кроме того, Мухин уже терял сознание и надвигающееся небытие воспринимал как выходные после долгой трудовой недели. Словно сегодня была пятница, и он…

– Всем стоять! – донесся до Виктора знакомый голос. – Стоять, падлы, хари в стену, грабли в гору! – скороговоркой пролаял Константин и пальнул – видимо, для острастки.

«Да ведь сегодня и есть пятница… – сообразил Мухин и от этого переполнился каким-то идиотским восторгом. – …пятница, одиннадцатое июня…»

Немощно подтянув левую руку, он посмотрел на часы. Стекло треснуло, но длинная стрелка по-прежнему тикала – как головная боль.

Пять минут четвертого, народ уже отобедал…

– Мы чистые, – заявил кто-то сверху. Кто-то в тяжелых ботинках с набойками. – Ни снежинки, ни травинки, – сказал он таким тоном, будто за это полагалась премия.

– Я не повторяю, – ответил Константин и снова выстрелил.

Ботинки со стуком рассредоточились вдоль стены.

Виктор перекатился на бок и взялся за водопроводную трубу. Константин помог ему подняться и вручил стеклянную фляжку. Мухин глотнул и, закашлявшись, выплеснул коньяк себе на живот – вместе с обломками зубов.

– Пей еще, – приказал Константин. – А то не продержишься.

– Командир, я позвоню адвокату, – сообщил один из парней, рослый молодой человек в кожаной жилетке.

Виктор прекрасно помнил, что зовут его Григорий и что в этой компании он главный. Двое других помалкивали.

– Сейчас позвонишь, – сказал Константин.

У него на плече висел короткий автомат, а сам он был в милицейской форме, что Мухина не очень-то и удивило. Гораздо большее недоумение он испытал от того, что Константин не поставил АКСУ на предохранитель, а перевел его с одиночного огня на автоматический.

Гришина жилетка прохудилась на уровне лопаток сразу в четырех местах. Он еще не упал, а очередь уже пошла дальше, цепляя обоих его друзей.

Мухин зажмурился – от стены во все стороны летели острые брызги кафеля. По полу, не успевая за выстрелами, звякали гильзы. Они продолжали сыпаться даже тогда, когда выстрелы прекратились, и это пустое бренчание растянулось на целую секунду.

Наконец Виктор открыл глаза. Из витиеватой граффити сохранилось только странное словцо «зело», остальное было посечено пулями и замазано кровью. Под писсуарами лежали три трупа. В их позах не было ни киношного драматизма, ни церковной смиренности – одна лишь бессмысленность. От ствола и затвора АКСУ вились, путаясь в узелки, две тонкие прозрачные струйки. Мухину казалось, что он слышит, как дым трется о потолок.

– Может, не надо было?.. – спросил он, с трудом шевеля разбитыми губами. – Не надо было их валить. А?

– Какая им разница? – сказал Константин.

– Теперь-то уж, ясно, никакой.

– Скоро тут всем будет без разницы. Умывайся, и пойдем, а то опоздаем.

Доковыляв до раковины, Мухин отвернул кран и поплескал в лицо водой.

– У тебя курить есть? – спросил он.

– Не курю, – сказал Константин и, сунув руку в карман, вздернул бровь. – Вообще-то, есть. Но лучше не надо. Будет больно.

– Мне и так больно. Откуда ты узнал, где я? Ой, с-с-с!.. – прошипел Виктор, кривясь, но всё же затягиваясь. – Я же мог быть и дома, и у бабы, и… и сам не знаю где. У меня тут активный образ жизни. Очень активный…

– Да уж!.. Ты кран закрыл?

– Что?..

– Вода не идет.

Константин крутанул ближний вентиль – из него выпала крупная капля, единственная. Он попробовал второй, но там даже и капли не было.

– Уже?! – воскликнул Виктор.

– Начинается всегда одинаково, с электричества. Самое слабое место, слишком много зависит от человека. А электричество это поганое… движение электронов, понял?.. Вот это движение всё у нас и двигает. А как остановится – всему и каюк. Без бога жить можем, а без электричества – не умеем. Ну, идешь, нет?

– Ползу…

Мухин прихрамывая дотащился до двери и, повернувшись боком, спустился с трех высоких ступенек. Туалет в Лужниках, загаженный, зато бесплатный, находился на отшибе, до аллеи от него было метров пятьдесят по гравийной дорожке.

Наступая на правую ногу, Виктор ойкал, но терпел, поскольку знал, что Константин ему не поможет. Менты побитых драгдилеров на себе не носят.

К счастью, перекинутый милиционер оставил бело-синий «Форд» у самой тропинки – Мухин припадал на больную ногу всё глубже и всё дольше решался на новый шаг.

– Так как же ты меня отыскал? – спросил он. – По запаху, что ли?

– От тебя действительно попахивает, – сказал Константин. – Нет, я про другое. Ты в оперативной разработке.

– За мной следят?!

– Уже нет.

Константин положил автомат между сиденьями и завел мотор. Ворота на выезде с территории были закрыты. Он хотел посигналить, но человек в будке замахал рукой и побежал открывать.

– Пока еще на месте, – меланхолично произнес Константин. – Некоторых вообще не перекидывает, им хуже. Они всё видят и всё понимают – не сразу, так со временем. А сделать ничего не могут.

– Самому бы понять… – пробормотал Виктор.

– Это достаточно просто. Людей перекидывает из другого слоя – в течение нескольких часов, и почти всех.

– Но почему?!

– Не перебивай, – раздраженно бросил Константин. – Вот их перекинуло, и они все очнулись, кроме тех, кто в другом слое не погиб, то есть кроме тех, кого там и не было… Очнулись и решили, что все вокруг спятили. Или они сами спятили… Не важно. У них же память другая – память оттуда. А здесь для них всё поменялось. Необъяснимо. Скрипач видит перед собой какие-то кнопки – он же не знает, что он теперь не скрипач, а авиадиспетчер. Плюнет и пойдет искать любимую. А любимая у него тут в тюрьме просыпается. Только что на фуршете с австрийским послом заигрывала, а здесь она соседу по коммуналке брюхо вспорола. А главное – власть. Любым бардаком можно управлять – если есть кому. Так ведь некому. Обычный расклад: президент США в прошлой жизни был полуграмотным скотоводом из Техаса, а наш – активистом в какой-нибудь «Новой Революционной Бригаде». Ну, люди созвонились, обозвали друг друга «motherfucker», а потом – два звонка на командные стратегические пункты. «От нашего стола – вашему…» Их-то как раз от сети не отрубает, у них сети свои. И все, значит, угощаются. И не важно, сколько ракет попадет в цель. На Земле сорок тысяч ядерных зарядов, половина сдетонирует – и хорош. Попадать уже не в кого.

– И все люди погибают и снова – в другой слой?

– О том и речь. Спроси еще раз, почему перекидывает… Потому и перекидывает! Получается «У попа была собака». Найдешь начало этой песенки – получишь Нобелевскую премию. Она ведь с середины начинается. Вся песня – надпись на могилке. А кто ее написал-то? Известно, что поп. Но это не начало, это, опять же, середина.

– И вы… ты, Сан Саныч, Шибанов… – Мухин на миг даже забыл о боли и о том, что правая нога уже почти отнялась. – Вы намерены…

– Намерены, – твердо сказал Константин. – Мы вряд ли утратим наши способности, они, наоборот, только развиваются. И с тобой то же самое будет. Сможешь ты жить среди нормальных людей? Каждый день ждать очередной войны – сможешь? Надо хотя бы попробовать. Что нам еще остается?

– Но если всех перекидывает, и катастрофа неизбежна…

– Катастрофа – неизбежна, тотальная гибель – нет. В некоторых слоях обходится без войны. Наступает анархия, работать, естественно, никто не желает, люди превращаются в волков. Недельку погромят магазины, потом доберутся до складов, а когда всё сожрут – вот тут начинается настоящий беспредел. Оружия в стране навалом. Бензин, консервы, шмотки, – всё кончится, а патронов еще надолго хватит. В таком слое выигрывает тот, кто хапает с витрины не коньяк, а крупу и тушенку и быстренько забивается подальше за Урал. В лесу выжить легче. Если умеешь, конечно. А в крупных городах… – Константин прищурился и покачал головой. – Один год, это максимум. Вторую зиму редко кто выдерживает. И народ перекидывает дальше. А там – новый поп и новая собака. Когда-нибудь цепная реакция доберется до последнего слоя – до последней Земли и последнего человечества. И нас с тобой уже никуда не перекинет…

– А ты что, собрался жить вечно?

– Это может случиться гораздо раньше, чем ты думаешь. Через месяц. Или завтра. Витя, ты хочешь умереть завтра? Хочешь умереть насовсем, как и положено смертному?

Вместо ответа Мухин закурил и уставился в окно. На Большой Пироговской, которую они проезжали, всё было тихо – пожалуй, слишком тихо для этого слоя. Виктор смотрел на поток прохожих, как на огромный индикатор, и по мельчайшим деталям угадывал медленное приближение финала. Это было легко, ведь мир за окном он считал своим. Здесь Мухин родился и прожил половину жизни, и хотя прикоснулся он к ней только сейчас, она тут же стала частью его самого. И Виктор ее сравнивал – с тем, что он о ней знал, с тем, что здесь быть должно и чего быть не может.

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>