Евгений Александрович Прошкин
Магистраль


– Зачем нужен старшина, всем ясно? – осведомился прапорщик. – Нет?.. Вот и мне тоже – не ясно. На всякий случай довожу: с просьбами и пожеланиями обращайтесь не ко мне, а к своим инструкторам.

– Молодой человек, лично я в армии не бывала, – бойко произнесла какая-то девушка. – Нельзя ли чуть конкретней и без вашего портяночного юмора?

– Сказал – не доставайте! У женского пола вообще отдельная история… мне еще вас не хватало… В три шеренги!

– А можно повежливей? – спросила она. – Я сюда не маршировать приехала.

– Серьезно, старшина, – подал голос парень в сетчатой маечке, чулком обтягивающей бугристое тело. – Я уже отслужил.

– Я тебе медаль за это должен?

– Если тут будут строевые занятия или что-то такое, тогда до свидания. Я учиться приехал!

Народ дружно расхохотался – в устах культуриста это звучало противоестественно.

– Хорошо… – прапорщик внимательно оглядел толпу и вытащил из нагрудного кармана толстый металлический карандаш. – Поди-ка сюда. Значит, учиться? Сейчас поучимся.

Кнопку на мнемокорректоре никто не заметил. Кнопка была маленькая, в самом низу, и нажимать ее следовало мизинцем, но об этом все узнали позже.

Парень в майке почесал нос и сказал:

– Серьезно, старшина. Я уже отслужил.

Некоторые еще досмеивались и не поняли, о чем речь. Некоторые поняли сразу и сделали шаг назад. Нетвердый.

– И что дальше?.. – поддержал прапорщик.

– Если тут будут строевые занятия или что-то такое, тогда до свидания. Я учиться приехал, – заявил культурист.

Теперь дошло до всех. Люди прекратили хихикать и расступились полукругом, оставив парня в одиночестве.

– Он не помнит, – пояснил прапорщик. – Минус сорок пять секунд, столько я ему закрыл. Вспомнит, когда я захочу. Но обратный процесс малоприятен. Наверно, эти сорок пять секунд того не стоят… Налево, – вяло скомандовал он.

Новоиспеченные курсанты – кто с чемоданом, кто с полиэтиленовым пакетом – нестройно повернулись.

– Иногда умение забывать ценится выше, чем умение помнить, – продолжал прапор. – Существует такая информация, по сравнению с которой архивы любой разведки – это ворох фантиков. Есть уровни секретности, при допуске к которым человека надо сразу закатывать в бочку. Испугались, нет?.. Зато у нас после службы никаких подписок о неразглашении. Разглашать вам будет нечего. Марш!

Люди подавленно плелись по тропинке, прикидывая, насколько им всё это нужно. Олег тоже сомневался, но как-то не сильно, наполовину. В конце концов, условия увольнения он знал и сам, – это было то немногое, что им сообщили заранее.

Старшина шагал рядом – кажется, он остался доволен. Позже Олег убедился, что этот экспромт с корректором был отнюдь не случаен. Подобные демонстрации входили в программу обучения.

Меньше чем через неделю на занятиях с матчастью действие импульсного мнемокорректора испытали все, – им закрыли по две минуты. В этом не было ничего страшного, это и обнаружить-то было невозможно – до тех пор, пока заблокированные участки памяти не открыли вновь. Как и обещал прапор, «вспоминание» оказалось неприятным. После физического ступора, из которого большинство выкарабкивалось около часа, наступил паралич эмоциональный.

– Хорошему человеку маленькая депрессия никогда не помешает, – изрек тогда инструктор. – Привыкайте, такое с вами будет часто. И учитесь справляться сами – без водки, таблеток и психоаналитиков, – он благожелательно улыбнулся и запер группу в классе.

К тому моменту двенадцать человек из шестидесяти уже отсеялись, по двое в день. Но эти шесть дней до первого теста нужно было еще прожить…

Дорожка привела к парадному входу с чудовищной военно-морской мозаикой. Каждый корпус был украшен кафельным панно, посвященным какому-нибудь роду войск. По соседству стояло здание с циклопическим десантником в устрашающей позе, правее находилась двухэтажка с фантазией на тему ПВО.

Кроме прапорщика и дежурного, Олег заметил двоих солдат с метлами, больше на территории никого не было.

Часть сокурсников он успел разглядеть еще в автобусе, пока короткая колонна ехала от автовокзала на «Щелковской». Мужчин оказалось чуть больше, но не намного. Всем пассажирам было где-то от двадцати пяти до тридцати, однако критерия отбора Олег так и не уловил. В автобусе сидели и яркие самки почти модельной внешности, и откровенные дурнушки, одетые черт знает во что. Мужики тоже собрались как будто из разных муравейников: небритые субъекты с ранними животами, спортивного вида красавцы, принявшиеся подбивать клинья еще в дороге, пара босяков в заштопанных брюках и несколько человек вовсе без имиджа – заурядных, как сам Олег.

В холле их ждала женщина-офицер. Китель у нее был черный, а просветы на погонах красные. Олег задумался, как же к ней всё-таки обращаться – «товарищ майор» или «товарищ капитан третьего ранга».

– Ася, расквартируй девочек, – распорядился прапор, и Олег запоздало сообразил, что для майора она слишком молода.

Женщина затушила окурок о край эмалированной урны и повела свою часть группы вверх по лестнице. Во второй раз Олег увидел Асю только через два дня, и она была уже в полевой форме морской пехоты – лихо приталенной, с лейтенантскими погонами. На голову она надела зеленый берет. Морпехи таких не носят, но ей было всё равно, просто Ася решила, что он неплохо смотрится с ее глазами. За эти два дня Олег уже усвоил, что воинские звания здесь отсутствуют в принципе.

Мужчин расселили на первом этаже, в четырех десятикоечных кубриках без всякого намека на удобства. Побросав вещи в тумбочки, люди начали активно знакомиться, словно до этого, минутой раньше, их что-то останавливало. Олег жал руки, многократно повторял свое имя и слышал в ответ чужие, большинство из которых тут же забывал. Единственным, кого он запомнил сразу, был печальный тип, длинный и какой-то нескладный, с нереальным сочетанием Иван Иванович Иванов. Иван Иванович выглядел лет на сорок – в действительности ему было двадцать шесть, – и производил впечатление добровольного девственника. Раскрыв на кровати смешной потертый чемоданчик, он выложил две толстых книги: иллюстрированную энциклопедию дохристианской Руси и потрепанный вузовский справочник по физике. Олег предпочел свернуть беседу и отправился искать туалет.

Побродив по корпусу, он выяснил, что прапорщик вместе с морским майором Асей уже ушли, приказав народу устраиваться и готовиться к обеду. Шестьдесят человек принялись гулять, курить, трепаться, но главной темы – цели их приезда – впрямую никто не касался.

Некая пытливая девица настойчиво намекала на какой-то бункер – мол, всё более-менее секретное должно находиться под землей. С ней не спорили, но разыскивать бункер никто не торопился. Не выдержав, она спустилась по служебной лесенке в подвал и возле стальной двери наткнулась на какого-то солдата.

– Вам чего, тетенька? – спросил тот, сверкая глазом на ее узкие шорты.

– Мне?.. Так, ничего…

– У нас тут бойлерная, – сказал солдат. – Будет время – заходите, в домино сыграем. На раздевание, конечно.

Поднявшись обратно, девица сделала вывод, что особых секретов в подвале нет, но соваться туда всё же не стоит, – и с ней опять-таки не спорили.

В постижении местных порядков было что-то от естественного отбора – безликое и неотвратимое. Ни Устава Службы, ни правил поведения курсантам не объясняли. На простой вопрос о требованиях следовал такой же простой ответ: «Пока вы не приняты в Службу, от вас не требуется ничего».

Дисциплину курсантам не навязывали – ни прапорщик, ни Ася, ни инструкторы, появившиеся в группе уже к вечеру. Им ничего не запрещали, хотя и разрешали немногое – но это если спросить. Если же не спрашивать, то почти всё было дозволено.

Дежурный у ворот за пределы территории никого не выпускал, но когда тот же качок в майке у него на глазах полез через забор, он и не почесался. Правда, культуриста после этого на базе больше не видели.

Спустя некоторое время одна девушка надумала отметить день рождения и уговорила какого-то солдатика сбегать за бутылкой. Тот особенно не возражал и даже законного стопарика не принял, сказал: «Празднуйте, мне не жалко». Пол-литра выпили на пятерых, всё вышло весьма культурно.

На следующее утро пятеро трезвых, ничего не подозревающих курсантов получили по импульсу из корректора и, по-прежнему ничего не подозревая, очнулись в собственных квартирах. Включив дома телевизоры, они вдруг обнаружили, что каким-то образом перенеслись на несколько дней вперед, – или не перенеслись, но умудрились прожить эти дни так, что в памяти не осталось и следа. Однако эта проблема касалась лично их, к Службе она уже не имела ни малейшего отношения. И, разумеется, им не пришло в голову связать свою амнезию со скромным подмосковным пансионатом – ни базы, ни момента вербовки они также не помнили. Всё то, что в их жизни началось словами «Для тебя есть работа, слегка странная, но тебе она понравится…», закончилось раньше, чем эти слова были произнесены.

Со временем все «можно» и «нельзя» проявились сами. Курсанты начали чувствовать запреты интуитивно, и вот тогда в группе возникла дисциплина – сознательная и добровольная, основанная на элементарном здравом смысле. Но это пришло поздно, когда группа уже сократилась наполовину.

Одной из тех немногих вольностей, что игнорировались начальством, была личная жизнь. Полгода – это гораздо больше, чем может показаться с другой стороны, из-за забора. Через два месяца воздержания сломался даже Иван Иванович. В октябре начался период повальной полигамии, но длился он совсем недолго: людей отчисляли, круг сужался, и в какой-то момент в группе воцарились братско-сестринские отношения, не мешавшие, однако, сестрам и братьям забираться друг другу в постель.

Пару курсантов, мужчину и женщину, – иных пар, слава богу, не складывалось, – всё же турнули, но не за распущенность, а скорее за рассеянность. Сама будущая мамаша даже не знала, с кем это она промахнулась, и вообще ни о чем таком не догадывалась – срок был небольшой. Тем не менее начальство нашло и второго виновника. Оба помолодели памятью на сто десять суток и отправились по домам.

Олег пытался вообразить, каково это – проснуться не в том месяце. Тогда, ближе к зиме, среди курсантов уже ходили слухи о выпускном тесте, и каждый волей-неволей примерял эту ситуацию на себя. То, что им успели рассказать, объяснить и главное – показать, на последнем экзамене не имело никакого значения. Минус шесть месяцев – от тихого шепота за спиной: «Для тебя есть работа…» – до торжественного рукопожатия куратора группы Василия Вениаминовича. После корректирующего импульса в памяти не останется ни слова из учебного курса. Ни конспекта, ни шпаргалки – только ты сам, наедине со своим недоумением.

Женщины долго донимали Асю, уговаривая ее поведать об этом кошмарном тестировании. Она уходила от ответа сколько могла, но в итоге не выдержала и произнесла одну фразу, после которой от нее отстали:

– Прелесть этого экзамена в том, что все рассказы об экзамене вы тоже забудете.

* * *

Олег вышел из комнаты и загадочно посмотрел на Асю.
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 ... 21 >>