Евгений Александрович Прошкин
Механика вечности


– Ужасно пошло, но ничего другого не остается. Приступаем к телесному осмотру. Ты хорошо помнишь свои родинки? – седой говорил без всякой иронии. – Если тебя не убедит вот это и это… – он указал на крестообразный шов у локтя и крупное родимое пятно под левой лопаткой, – …то я могу рассказать несколько случаев из своей биографии. Например, как я… то есть ты бросил Людмилу. Подробности интересуют? Деньги на Люсин аборт ты занял у…

– Заглохни! – не выдержал я.

Его слова придавили меня как могильная плита. В голове пульсировала бешеная мысль: откуда он это знает? А рядом всплывало, прорывалось сквозь стальные кордоны обычного человеческого «не может быть» жутковатое понимание того, что я ему верю. Верю! Потому что единственное рациональное объяснение – это…

– Ну, Миша! Соображай! Ты фантаст или кто?

Сосед за стенкой вышел из туалета, о чем свидетельствовал надсадный рев его бачка. На югославской стройке гудел, передвигаясь, башенный кран. Передо мной стоял давно остывший и подернувшийся блестящей пленкой «Липтон». Рядом, задумчиво поигрывая пакетиком, сидел пятидесятилетний мужик, только что доказавший, что он – это я. С лестницы слышался исступленный лай дурной собаки. Всё происходящее воспринималось естественным и монолитным, и я уже не знал, какой из элементов бытия считать «правильным», а какой – нет. Всё объединилось и слилось в одну картину, и у меня не было оснований полагать, что Мефодий-старший менее реален, чем сосед, неоправданно часто спускающий воду.

– Расскажите… расскажи еще. Только не такое больное.

– Первый фантастический рассказ я написал в седьмом классе. Как он назывался? Думаю, этого даже ты не помнишь. Посвящался он, само собой, нашествию злобных инопланетян.

Я долил и включил чайник. Снова сел, закурил. Пришелец говорил то монотонно, то, вдруг вспомнив смешной случай, покатывался от смеха, и я хохотал вместе с ним. Но, уже свыкшись с ошеломляющим открытием, я невольно продолжал сверять его истории со своими, неискренне надеясь, что поймаю его на каком-нибудь несоответствии.

А он всё рассказывал и рассказывал, и я, слыша фамилии, названия, даты, проживал свою юность по второму кругу, и он проживал ее вместе со мной. И тоже – свою. Потому что скоро мне стало ясно: Мефодий не проговаривает заученную легенду, он действительно вспоминает.

– Хватит, – я подошел к раковине и тлеющим концом сигареты поймал сорвавшуюся с крана каплю. – Будем считать, что знакомство состоялось.

Мы торжественно пожали руки. Передо мной находился я сам в возрасте пятидесяти лет, и этот факт меня больше не шокировал.

– Вот и славно, – сказал Мефодий-старший. – Тогда закончим официальную часть и перейдем к лирике.

Он покопался в брошенном на стол плаще и показал мне черный продолговатый предмет, сильно смахивающий на пульт от телевизора. Три ряда круглых кнопок-пуговок на его поверхности только подчеркивали сходство; если б не маленький жидкокристаллический экранчик в центре, штуковину и впрямь можно было принять за дистанционник. Не хватало лишь знакомого логотипа «Рекорд».

– Никаких кабин, никаких реакторов, всё культурно: набрал на дисплее дату и время, потом нажал большую кнопку.

– Откуда это у тебя?

Мефодий загадочно улыбнулся и попытался закинуть ногу за ногу, однако сделать это, сидя на маленькой табуретке, оказалось непросто.

– Ловкость рук плюс теория вероятности, – нарочито беспечно ответил он.

Актером я был неважным – и в тридцать, и в пятьдесят. Выдав явно заготовленную фразу, Мефодий смутился и начал увлеченно рассматривать пепельницу. Он не был похож ни на отца, ни на мать. Всё правильно, именно это я и слышал в детстве. Родители любили спорить, в кого я пошел. Теперь я видел: в себя. В себя самого. Через двадцать лет мои волосы приобретут стальной оттенок и чуть отступят назад, из-за этого лоб станет выше и благороднее. Нос укрупнится и покроется маленькими оспинками. Под глазами образуются аккуратные мешки, как раз такие, чтобы добавить взгляду мудрости. Своим будущим лицом я остался доволен, но вот то, что Мефодий пытался запудрить мне мозги, меня насторожило.

– Товарищ как-то спьяну проболтался, что готовится один эксперимент, – нехотя начал он. – Посвященных было так мало, что послать в прошлое оказалось некого.

– И послали тебя, – закончил я саркастически. – За неимением горничной пользуют кучера.

– В Проекте каждый человек на счету. Куда ни плюнь – либо серьезный дядька с большими погонами, либо профессор, который писает мимо унитаза, потому что, кроме своих формул, ничего не видит.

– В нормальных фильмах для путешествий во времени нанимают мордоворотов из спецподразделений.

– Чтобы одолжить одного такого у государства, пришлось бы многое объяснять. А здесь столько тумана, что неизвестно, знает ли о Проекте сам президент. В общем, они решили отправить постороннего – тихого, серого, незаметного, которого никто не хватится.

– Ты так и не женился?

– Вопросы потом, ладно?

Мефодий начал одеваться, и я не без зависти отметил, что его руки куда крепче моих.

– Занялся спортом? – спросил я. – Чего это дернуло на старости лет?

– Поговори еще! «На старости», – передразнил он беззлобно. – У меня здоровья в десять раз больше, чем у тебя. То, о чем ты подумал, тоже в порядке, жалоб не поступало. И питаюсь по-человечески, – он покосился на пакетик чая, утыканный окурками.

Мефодий уже застегивал рубашку, когда я заметил у него на животе широкий кривой шрам. Рубец был бледным и гладким – видимо, появился он давно.

– Откуда такая отметина?

– Где? А, это? После.

– Как же ты затесался к ученым?

– Всё определил случай. Правда, его подготовка обошлась в приличную сумму. Тот самый товарищ устроил мне встречу со своим начальством. Если б ты знал, какая была конспирация! – Мефодий даже прищурился от удовольствия. – И я им подошел, – он нежно погладил черный предмет на столе. – Они выбирали подопытного кролика и не догадывались, что кролик выбрал их сам. Интересно, что бы ты подумал, если б я появился прямо в комнате?

– Так и живешь в этой квартире? Дом еще не развалился?

– Нет, конечно. В смысле не живу. Оставил как память о молодости. Хотя скоро придется с ней расстаться по просьбе общественности. Горят желанием открыть здесь музей.

– Музей чего? – не понял я.

– Чего? – Мефодий подался вперед, приблизив свое румяное лицо к моему. – Музей меня, Миша! Ну и тебя, естественно.

От таких слов у меня сладко засвербило в груди. Чтобы чем-то занять дрожащие пальцы, я принялся барабанить по скатерти. Водки, как назло, в доме не было.

– Всё-таки удалось?

– А почему нет? – отозвался Мефодий, и мне вдруг захотелось хоть на миг почувствовать себя им – стареющим мэтром, изнемогающим от славы.

– Тебе ровно пятьдесят?

– Хочешь вычислить, из какого я года? Прибавь к своему две тысячи шестому еще двадцать. Дальше машинка не пускает.

– Две тысячи двадцать шестой. Выходит, пятьдесят. И как там… у вас?

– Помаленьку. Вот тебе, кстати, сувенирчик. Извини, подарить не могу. Только посмотреть.

Мефодий протянул мне толстую книгу в красивой обложке.

– «Ничего, кроме счастья», – прочитал я вслух.

Вверху, в малиновых облаках, летящих по розовому небу, стояло «Михаил Ташков». Только увидев свое имя, я до конца осознал, что держу в руках роман, написанный мною, пусть не сейчас, а спустя годы, но это моя, моя книга, она всё же издана, кем-то куплена и прочитана!

Меня вдруг переполнила какая-то детская радость. Торжествовал ли я, испытывал ли гордость? Нет, не это. В мозгу ослепительно сияло лишь одно: постижение сбывшейся мечты. Тайные грезы наконец воплотились в нечто осязаемое. В Мою Книгу.

Не знаю, сколько я просидел вот так, безумно вглядываясь в подобие танка на обложке, боясь пошевелиться, не решаясь раскрыть книжку – вдруг страницы окажутся пустыми?

Пока я приходил в себя, Мефодий допил чай и включил телевизор.
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 22 >>