Игорь ГЕРГЕНРЁДЕР [ МНЕНИЯ И ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ ]
Игорь  ГЕРГЕНРЁДЕР
позиции в рейтинге популярности авторов:
ПЕРИОД ПОСЕТИТ.
сутки 1
месяц 1
год 12

Мои родители Алексей Филиппович Гергенредер и Ирма Яковлевна (урождённая Вебер) – немцы Поволжья. Отец помнил, что в паспорте моего деда Филиппа Андреевича, уроженца колонии Куккус, имевшей и русское название Вольская, было записано «колонист-собственник». В метрике же матери, родившейся в колонии Бальцер (Голый Карамыш), ныне город Красноармейск Саратовской области, указано, что её отец – «поселянин-собственник». Обе формулировки относились к переселенцам из Германии, которых приглашало царское правительство.
Мой отец, 1902 года рождения, рос в селе Бессоновка под Пензой. Здесь у деда имелось немного земли, он арендовал ещё тридцать десятин, пруд и водяную мельницу. Семья была многодетная. Сохранилась фотография неказистого деревянного домика на берегу пруда, где жили дед, бабушка и семеро детей. В 1908 семья перебралась в Кузнецк Пензенской губернии, где дед стал служить в земстве кем-то вроде распорядителя земляных работ. 25 мая 1913 года дед был награждён за службу именной медалью, увенчанной Российской короной. На медали выгравировано: «Ф.А.Гергенредеръ».
Когда началась Гражданская война, мой отец, учившийся в кузнецкой гимназии, вслед за двумя старшими братьями ушёл в Сызрань и там вступил добровольцем в антибольшевистскую Народную Армию Комуча, став рядовым 5-го Сызранского полка 2-й стрелковой дивизии. Отец во время войны был дважды ранен и в январе 1920 под Иркутском, больной тифом, попал в плен к красным. Они не узнали, что он был добровольцем, и ему удалось легко отделаться: посидел в Иркутской тюрьме, затем провёл около года в лагере. Из Сибири уехал не в родной Кузнецк, а в далёкий от него Брянск, где никто не мог сказать, что он уходил с белыми. Паспортную систему создать ещё не успели, и прошлое осталось скрытым.
[---]
В 1942-м отец оказался в Оренбургском крае, где в юности воевал против красных; теперь его как немца направили сюда в Трудармию добывать нефть. В трудармейском лагере города Бугуруслана он познакомился с моей матерью. Перед войной она жила в Сталинграде (ныне Волгоград). В дореволюционные времена её дед Лукиан Иванович Вебер основал хлеботорговую компанию «Вебер и сыновья», которой недалеко от станицы Усть-Медведицкой (ныне город Серафимович) принадлежали пять тысяч десятин земли, паровые мельницы, конный завод, имелась собственность и в других местах. Компания поставляла пшеницу твёрдых сортов в Италию для изготовления спагетти. В 1918 Лукиан Вебер был расстрелян красными. Отец матери Яков Лукианович Вебер, офицер Донского войска, в Гражданскую войну пропал без вести.
Моей матери, которой исполнилось девять лет, выдался незавидный жребий. Она и моя бабушка, ограбленные новой властью, бедствовали, голодали, летом мать ходила босиком. Из-за социального происхождения её лишили права на высшее образование, и она окончила лишь школу второй ступени и бухгалтерские курсы. Но, благодаря моей бабушке, окончившей пансион, хорошо знала фольклор немцев Поволжья, наизусть читала Уланда по-немецки, по-русски – Кузмина, Надсона.
Родившийся в Бугуруслане 15 сентября 1952, я в раннем детстве слышал от бабушки и матери немецкие сказки, баллады, песни, а от отца: «Колокольчики мои, цветики степные...» Недалеко от Бугуруслана расположена деревня Аксаково, в шестидесятые годы там ещё была цела усадьба, в которой провёл несколько детских лет видный писатель Сергей Тимофеевич Аксаков. Мы с отцом не один раз побывали в деревне, осматривали усадьбу. Отправлялись и в Бузулукский бор, в Жигулёвский заповедник. Я узнавал, когда и на что клюют густёрка, жерех, линь, язь, запоминал пору появления пролесков и жарков, горчанок и купав, определял, что вкуснее в жареном виде: маслята, обабки или боровики.
Отец учил меня и моих друзей зажигать костёр с одной спички, обращаться с компасом, а также клеить и запускать воздушных змеев, делать луки, арбалеты, ловушки на птиц (западки). Нам попадались синицы, которых мы неизменно отпускали на волю. Бывало очень интересно, в наших разговорах всегда присутствовали герои из книг. В ту пору я уже приучился жить скрытой внутренней жизнью, даже при закадычных друзьях помалкивая о том, о чём доводилось услышать: к примеру, об испытании атомной бомбы в Тоцких военных лагерях. Этот чудовищный эксперимент был проведён на моей «малой родине», в густонаселённой Оренбургской области, 14 сентября 1954 года. Надо было хранить молчание и о рассказах отца о Гражданской войне, молчать о том, что иногда мать, а особенно бабушка говорили о дореволюционной жизни. Вне дома приходилось притворяться, будто я верю лжи, какое-де счастье – жить при социализме. Подростком я сжился с тем, что иначе невозможно, что таково условие Ученичества. Путь Ученичества предполагал, что коли не принадлежишь к тем, кто поедает стряпню, надобно войти в круг тех, кто стряпает.
Отец, окончивший Литературный институт до войны, после неё заочно окончил и педагогический институт в Оренбурге и преподавал в бугурусланской средней школе русский язык и литературу. Под его влиянием я восьми лет начал писать «роман». Случались по две ошибки в слове, почерк был безобразный, и отец установил правило: за полчаса работы над «романом» – сорок минут занятий право- и чистописанием. Учась в шестом классе, я послал в газету «Бугурусланская правда» рассказик под названием «Скворчонок». Его напечатали. Вскоре газета опубликовала и моё первое стихотворение «Вихрь».
Осенью 1967 наша семья переехала в Новокуйбышевск Куйбышевской (ныне Самарской) области, и я стал носить заметки о школьной жизни, о природе в новокуйбышевскую городскую газету «Знамя коммунизма». Мои коротенькие корреспонденции печатала также областная газета «Волжский комсомолец», а детские рассказики помещала на «Литературной странице» вечерняя газета Куйбышева (Самары) «Волжская заря». Я окончил общественную школу юных журналистов при редакции «Волжского комсомольца».
После окончания десятилетки меня приняли 1 июля 1970 в штат редакции «Знамени коммунизма» корреспондентом. Трудовой стаж у меня начался за несколько месяцев до того, как мне исполнилось восемнадцать. Я писал об отличившихся тружениках, о коммунистах, «прошедших поучительный жизненный путь»; многие из этих людей участвовали во Второй мировой войне, и мне удавалось узнавать от них то, что в те времена ни в коем случае не могло быть опубликовано. Узнанное углубляло во мне тайное сознание антикоммуниста.
Летом 1971 я поступил на отделение журналистики Казанского университета, учился отлично (у меня пять почётных значков ЦК ВЛКСМ «За отличную учёбу»), занимался общественной работой или, как тогда говорили, нёс общественные нагрузки. За это полагалась Ленинская стипендия, но мне, поскольку я был немцем, её не дали. Я проходил практику в Риге в газете «Советская молодёжь» и по её запросу был направлен туда на работу. Однако начал действовать негласный циркуляр, запретивший прописку немцев в Прибалтике. Мои попытки прописаться ничего не дали, и место работы пришлось сменить: отправиться в края, где проживание немцев государство не считало нежелательным. Я стал корреспондентом газеты Мордовского обкома ВЛКСМ «Молодой ленинец». Коллектив оказался доброжелательным, выделялись способные, интересные журналисты, отнюдь не преданные душой советскому строю, работать с ними было приятно.
Но условия жизни в Саранске удручали. По вечерам в магазинах зачастую отсутствовал хлеб. Главное же – никаких надежд на жильё. Мне дали койку в общежитии водителей троллейбусов, в комнате человек на двадцать, и положение не обещало измениться к лучшему. Пришлось уехать к родителям в Новокуйбышевск, где меня приняли в городскую газету «Знамя коммунизма» на должность заведующего отделом промышленности и транспорта.
Ненависть к советской системе у меня отнюдь не притупилась, и вскоре я узнал, что уже довольно давно «засветился», ибо всё время держать язык за зубами немыслимо. В начале 1977 я был вызван в горотдел КГБ, где мне поставили в вину «антисоветские высказывания» и «связи с незарегистрированным окололитературным сборищем». От меня потребовали «чистосердечно признать заблуждения», грозя, что, в противном случае, в партийные органы будет направлено «отношение» и меня «отлучат» от журналистики. Я дал письменное обещание «не допускать никаких антисоветских проявлений», однако вызовы в КГБ на «профилактические беседы» продолжались, это меня третировало, и в апреле 1980 я уволился из редакции по собственному желанию. Поездив по стране, поселился в Кишинёве, женился, родилась дочь. Я посылал рассказы в редакции, и в 1985 появилась моя первая литературная публикация. В коллективном сборнике «Поиск-85» Южно-Уральского книжного издательства (Челябинск) вышла фантастическая новелла «Испытание «Тарана».
После этого мои вещи печатались в коллективных сборниках, в журналах и в альманахах разных городов СССР. Например, повесть «Это я – Елена!» вышла в журнале «Кодры» в Кишинёве (номер 10 за 1986), «Сказание о Лотаре Биче» – в журнале «Волга» в Саратове (номер 11 за 1989), рассказ «Раху» – в альманахе «Полярная звезда» в Якутске (номер 1 за 1990). Происходила перестройка, благодаря чему в кишинёвском коллективном сборнике «Дельтаплан» (1989) был опубликован посвящённый Белому движению и написанный по устным воспоминаниям отца рассказ «Стожок на поляне». Весной 1993 в Бендерах вышла тридцатитысячным тиражом моя первая книга «Русский эротический сказ».
Всё это время я не оставлял журналистику. Когда в 1987 в Москве стал издаваться журнал анархо-синдикалистов «Община», я начал посылать туда мои статьи. Между тем обстановка в Молдове многим разнилась от российской. Коммунистическая номенклатура Кишинёва перекрасилась и ретиво разжигала молдаво-румынский национализм, организуя многотысячные митинги и шествия под лозунгами: «Молдова для молдаван!», «Русские – чемодан, вокзал, Россия!» Национал-экстремисты безнаказанно разгромили редакцию русскоязычной газеты «Молодёжь Молдавии», залили помещение бензином и выжгли. Приезжавших в Кишинёв депутатов парламента от Левобережья Днестра избивали, и они перестали приезжать. Левобережье отделилось, образовав Приднестровскую Молдавскую республику. Национал-христианская партия Молдовы во всех средствах массовой информации предложила возвести в Кишинёве памятник фашистскому диктатору Румынии Антонеску, виновному в умерщвлении сотен тысяч евреев, и назвать его именем центральные улицу и площадь. Мой протест против этого кощунства напечатало единственное издание в республике – газета евреев Молдовы и Одессы «Наш голос». Живя в Кишинёве, я во время войны в Приднестровье летом 1992 передавал материалы под своей фамилией в газету противоборствующей стороны «Трудовой Тирасполь». Из-за этого мою жену беззаконно уволили с работы, а в меня 13 августа 1992 стреляли из пистолета Стечкина, пуля по счастливой случайности не попала в голову. Выступления очевидцев, материалы о покушении опубликованы в газете «Трудовой Тирасполь», номер 39 (148) за 1992 и номер 2 (154) за 1993, в «Новой газете» Санкт-Петербурга, номер 34 за 1992: А.Шевцов «Стреляли в окно», в газете Иркутска «Советская молодёжь», номер 132 за 17 ноября 1992: Игорь Подшивалов «Репрессии против журналистов в Молдове» и в других изданиях.
Мне и моей семье помогла международная кампания защиты с участием германских, шведских, испанских и других профсоюзов, журналистских объединений, комитетов гласности.
23 июля 1994 я с семьёй переехал в Германию, на историческую родину, получил гражданство ФРГ.
В 1995 журнал «Грани» опубликовал две мои повести о Белом движении «Птенчики в окопах» и «Комбинации против Хода Истории» (номера 175 и 177). Берлинский альманах «Остров» (номер 4/ 1995) напечатал повесть «Грозная птица галка» на ту же тему. С тех пор мою прозу публикуют разные издания Русского Зарубежья, у меня вышли четыре книги (одна – в переводе на немецкий). Регулярно печатаюсь в ежемесячном журнале «Литературный европеец» (Франкфурт-на-Майне) и в журнале «Мосты», издаваемом там же. Я – член правления Союза русских писателей в Германии, состою в Союзе литераторов и переводчиков Literarisches Colloquium Berlin e.V., в профсоюзе культуры Kultursyndikat FAU-IAA и в культурно-политическом объединении Verein Freier Kulturaktion e.V.

произведений: 0