Марио Пьюзо
Сицилиец

Глава 05

Настоятель францисканского монастыря совершал вечерний обход, побуждая ленивых монахов заслужить свой хлеб насущный. Он проверил закрома мастерских по изготовлению святых мощей и посетил пекарню, поставлявшую большие буханки хлеба с хрустящей корочкой в близлежащие городки. Тщательно осмотрел огород и плетенные из бамбука корзины, наполненные до краев оливками, помидорами и виноградом, высматривая повреждения на их шелковистой кожуре. Его монахи трудились, как сказочные эльфы, но не столь весело. По правде говоря, это была довольно угрюмая команда. Аббат вытащил из-под сутаны длинную черную сигару и пошел дальше, обходя монастырское подворье, чтобы нагулять аппетит перед вечерней трапезой.

Именно тогда он увидел Аспану Пишотту, который втаскивал Тури Гильяно в монастырские ворота. Привратник попытался было задержать их, но Пишотта приставил пистолет к его выбритой голове, и тот упал на колени, вознося последнюю молитву. Пишотта положил окровавленное, почти бездыханное тело у ног аббата.

Аббат – высокий, худой, с тонким, похожим на обезьянье лицом, узкокостный, с шишковатым носом и внимательными маленькими пуговками-глазками. Ему уже минуло семьдесят лет, однако он был бодр, а ум его так же остер и хитер, как и во времена до Муссолини, когда он писал для мафии изысканные записки ее жертвам с требованием выкупа.

Хотя всем было известно, как крестьянам, так и властям, что в его монастырь стекаются перекупщики с черного рынка и контрабандисты, никто до сих пор не вмешивался в его нелегальную деятельность. Делалось это из уважения к его священному званию и в виде поощрения за духовное руководство местной общиной.

Так что аббат Манфреди совсем не испугался, увидев двух деревенских шалопаев в крови, вламывающихся в священную обитель Святого Франциска. Собственно, он вообще хорошо знал Пишотту. Он пользовался услугами парня в кое-каких операциях черного рынка и в контрабанде. И тот и другой обладали коварством и хитростью, что сблизило их: один с удивлением обнаружил эти качества в человеке, столь пожилом и святом, другой – в таком молодом и неверующем.

Аббат успокоил монаха-привратника, затем обратился к Пишотте:

– Ну, мой дорогой Аспану, в какую беду ты попал теперь?

Пишотта как раз затягивал рубашку вокруг талии Гильяно. Аббат удивился при виде его опечаленного лица: он не думал, что парень способен на такие чувства.

А Пишотта, снова увидев страшную рану, убедился, что его друг умирает. Как он сообщит об этом матери и отцу Тури?

Пока же предстояло нечто более важное: необходимо уговорить аббата дать Гильяно убежище в монастыре.

Он посмотрел аббату прямо в глаза. Ему не хотелось впрямую угрожать, но в то же время надо было дать понять святому отцу, что в случае отказа тот может приобрести смертельного врага.

– Это мой двоюродный брат и лучший друг Сальваторе Гильяно, – сказал Пишотта. – Как видите, ему не повезло, и вскоре национальная полиция будет лазать по горам, разыскивая его. И меня тоже. Вы – наша единственная надежда. Умоляю, спрячьте нас и пошлите за врачом. Сделайте это для меня, и вы навсегда обретете друга. – Он подчеркнул слово «друга».

От аббата ничего не ускользнуло. Он все прекрасно понял. Он слышал ранее об этом молодом Гильяно, смелом парнишке, пользовавшемся уважением в Монтелепре, прекрасном стрелке и охотнике, бывшем взрослее своих лет. Даже «Друзья друзей» поглядывали на него как на возможного члена своей организации. Сам великий дон Кроче во время дружеского и делового посещения аббата в монастыре упомянул о нем как о человеке, на которого стоит обратить внимание.

Но, посмотрев внимательно на лежавшего без сознания Гильяно, аббат почти уверился, что тот нуждается скорее в могиле, чем в убежище, скорее в священнике для последнего причастия, чем во враче. Удовлетворить просьбу Пишотты можно без особого риска: дать убежище трупу – это не преступление даже на Сицилии. Однако аббату не хотелось, чтобы Пишотта знал, что оказываемая им услуга почти ничего не стоит.

– А почему они разыскивают вас? – спросил он.

Пишотта заколебался. Если аббат узнает, что убит полицейский, он может отказать им в убежище. Но если не будет подготовлен к возможному обыску, то от неожиданности может выдать их. Пишотта решил сказать правду…

Аббат опустил глаза, скорбя по еще одной душе, упущенной в ад, а также чтобы внимательнее осмотреть бездыханного Гильяно. Сквозь рубашку, обвязанную вокруг тела, проступала кровь. Не исключено, что бедняга помрет, пока они разговаривают, и это решит всю проблему.

Будучи монахом-францисканцем, аббат был исполнен христианского сострадания, однако в эти ужасные времена ему приходилось взвешивать меркантильные последствия своих милосердных деяний. Если он предоставит убежище и парнишка умрет, он от этого только выиграет. Власти удовлетворятся трупом, семья будет у него в вечном долгу. Если же Гильяно выздоровеет, благодарность ему будет еще большей. В своих должниках стоит иметь человека, который, будучи тяжело ранен, способен выстрелить и убить полицейского.

Он может, конечно, выдать этих стервецов карабинерам, которые быстро расправятся с ними. Но какая от этого будет выгода? Ничего больше сделать для него власти не могут. Район, где они хозяйничают, и так у него в руках. Это за его границами ему нужны друзья. Если же он выдаст юнцов, то лишь наживет себе врагов среди крестьян и неутолимую ненависть двух семейств. Аббат был не настолько глуп, чтобы полагать, что сутана может спасти его от неизбежной вендетты; к тому же он читал мысли Пишотты, этот молодец пойдет далеко, прежде чем отправится в ад. Нет, никогда нельзя относиться легкомысленно к ненависти сицилийского крестьянина…

В одном он был уверен. Пишотта никогда его не предаст. Во время одного контрабандного дельца аббат устроил так, чтобы Пишотту арестовали и допросили. Следователь из Службы безопасности в Палермо, а не один из этих болванов карабинеров, вел допрос сначала вкрадчиво, затем грубо. Однако ни хитрость, ни жестокость не поколебали Пишотту. Он молчал. Следователь освободил его и заверил аббата, что этому парню можно давать и более серьезные задания. С тех пор настоятель отвел в своем сердце Аспану Пишотте особое место и часто молился о его душе.

Аббат вложил два пальца в костлявый, проваленный рот и свистнул. Прибежали монахи, и аббат велел им отнести Гильяно в дальнее крыло монастыря, в свои особые апартаменты, где он во время войны скрывал дезертиров из итальянской армии – сыновей богатых крестьян. Затем он послал одного из монахов за врачом в деревню Сан-Джузеппе-Ято в пяти километрах от монастыря.

Пишотта сидел на кровати и держал друга за руку. Рана больше не кровоточила, глаза Тури Гильяно были открыты, но словно подернуты пеленой. Пишотта, чуть ли не плача, не осмеливался заговорить. Он вытирал со лба Гильяно выступавший пот. Кожа у Тури посинела.

Прошел час, пока прибыл врач и, увидев по дороге орду карабинеров, прочесывавших склон горы, не удивился, что его друг аббат прячет раненого. Его это не касалось – какое ему дело до полиции и правительства? Аббат был сицилийцем, которому требовалась помощь. И который всегда посылал доктору по воскресеньям корзину яиц, бочонок вина на Рождество и молодого барашка на Пасху.

Врач осмотрел Гильяно и забинтовал рану. Пуля прошла через живот и, возможно, задела какие-то важные органы, определенно зацепив печенку. Парень потерял много крови и лежал смертельно бледный, кожа на всем теле приобрела синюшный оттенок. Вокруг рта появился белый круг, который, как знал врач, был одним из первых признаков смерти.

Он вздохнул и сказал аббату:

– Я сделал все, что мог. Кровотечение остановлено, но он уже потерял больше трети крови, а это обычно смертельно. Держите его в тепле, давайте немного молока, я оставлю вам морфия. – Он с сожалением посмотрел на могучее тело Гильяно.

– Что сказать его отцу и матери? – шепотом спросил Пишотта. – Надежда есть?

Врач вздохнул:

– Скажите что хотите. Но рана смертельна. Он парень крепкий, может, протянет еще дня два, но лучше не надеяться… – И добавил не без иронии: – Конечно, в этом святом месте всегда может случиться чудо.

Аббат и врач вышли. Пишотта нагнулся над другом, чтобы вытереть ему пот со лба, и был поражен, увидев в глазах Гильяно тень насмешки. Пишотта нагнулся пониже. Тури Гильяно шептал что-то – говорить ему было трудно.

– Скажи матушке, что я вернусь, – произнес Тури. И тут он сделал такое, чего Пишотта не мог забыть все последующие годы. Он вдруг поднял руку и схватил Пишотту за волосы. Руки были полны силы и никак не походили на руки умирающего. Он притянул голову Пишотты к себе. – Слушайся меня, – сказал Гильяно.

* * *

Родители Гильяно позвали Гектора Адониса, и тот на другое же утро прибыл в Монтелепре. Он редко останавливался в своем доме. Он ненавидел само место своего рождения…

Каждая семья гордилась здесь тем, что из поколения в поколение красила свой дом в один и тот же цвет. Люди не знали, что цвет домов выдавал их происхождение, кровь, которую они унаследовали от своих предков вместе с домами. Что много веков тому назад норманны окрашивали свои дома в белый цвет, греки всегда пользовались голубым, арабы – различными оттенками розового и красного. А евреи выбрали желтый. Теперь же все считали себя итальянцами и сицилийцами…

Аспану Пишотта жил в белом доме, хотя сам был похож больше на араба. Дом Гильяно был греческо-голубым, и лицо Тури Гильяно было как у грека, хотя фигурой он походил на здоровых, ширококостных норманнов.

На каждом углу виа Белла торчали карабинеры – угрюмые, держа на изготовку винтовки и автоматы. Начинался второй день фесты, но эта часть города странным образом пустовала, на улицах не было даже детей. Гектор Адонис остановил свой автомобиль перед домом Гильяно. Двое карабинеров с подозрением смотрели на него, пока он не вышел из машины, тогда они заулыбались при виде его укороченной фигуры.

Дверь ему открыл Пишотта и провел в дом. Мать и отец Гильяно ждали на кухне, на столе стоял завтрак из холодной колбасы, хлеба и кофе.

Пишотта снова рассказал о случившемся – на этот раз с мягким юмором. Он изобразил рану Гильяно как сущий пустяк и почти ничего не рассказал о том, как он героически доставил Гильяно в монастырь. Но Гектор Адонис понимал, что тащить раненого три километра по пересеченной местности хрупкому Пишотте было нелегко. К тому же он подумал, что Пишотта слишком поспешно закончил с описанием раны. Адонис опасался худшего.

– А откуда карабинеры узнали все и явились сюда? – спросил он.

Пишотта рассказал ему, как Гильяно отдал свое удостоверение личности.

Мать Гильяно запричитала:

– Почему Тури не отдал им сыр? Зачем он стал сопротивляться?

Отец Гильяно резко оборвал жену:

– А чего бы ты хотела? Чтоб он настучал на того бедного крестьянина? Тогда бы он навсегда опозорил наше имя… Вот если бы он не отдал своего удостоверения, – продолжал отец Гильяно, – наши друзья под клятвой дали бы показания, что он был здесь на улицах.

– Они все равно арестовали бы его, – сказала мать Гильяно. И заплакала. – Теперь ему придется жить в горах.

– Мы должны быть уверены, что аббат не выдаст его полиции, – сказал Гектор Адонис.

– Не посмеет, – вырвалось у Пишотты. – Он знает, что я повешу его, несмотря на сутану.

Родители Гильяно рассчитывали на помощь Гектора Адониса, который уже помогал их сыну раньше.

– Если полиция узнает, где он, у аббата не будет выбора, – сказал Гектор. – Кое в чем его самого подозревают. Думаю, лучше всего, с вашего разрешения, попросить моего друга дона Кроче Мало поговорить с аббатом.

Они удивились, что он знаком с великим доном, лишь Пишотта знающе улыбнулся.

– А ты что тут делаешь? – вдруг повернулся к нему Адонис. – Тебя узнают и арестуют. У них же есть описание твоей внешности.

– Те двое полицейских были вусмерть напуганы, – презрительно сказал Пишотта. – Они не узнали бы собственных мамочек. А у меня есть дюжина свидетелей, которые поклянутся, что вчера я был в Монтелепре.

Гектор Адонис напустил на себя внушительный профессорский вид. И сказал родителям:

– Вы не должны пытаться увидеть сына и никому, даже ближайшим друзьям, не должны говорить, где он. У полиции везде доносчики и шпионы. Аспану будет посещать Тури по ночам. Как только он сможет двигаться, я устрою, чтобы он пожил в другом городе, пока все уляжется. Потом с помощью денег все можно будет уладить, и Тури вернется домой. Так что не беспокойся о нем, Мария, береги здоровье. А ты, Аспану, держи меня в курсе.

Он обнял мать и отца Гильяно. После его ухода Мария Ломбардо еще долго продолжала плакать.

А ему надо было многое сделать – и прежде всего поговорить с доном Кроче, дабы убежище Тури не подверглось налету. Слава богу, римское правительство не объявило вознаграждения за сведения об убийстве полицейского, и у аббата не было соблазна продать Тури, как он продавал святые мощи.

* * *

Тури Гильяно неподвижно лежал на кровати. Он слышал, как врач объявил, что его рана смертельна, но не мог поверить, что умирает. Тело его, казалось, висело в воздухе – он не чувствовал ни боли, ни страха. Он никогда не умрет. Он не знал, что большая потеря крови вызывает эйфорию.

Днем за ним ухаживал монах, поил его молоком. По вечерам приходили аббат с врачом. Длинными темными ночами его навещал Пишотта, держал за руку и ухаживал за ним. Через две недели врач объявил, что случилось чудо.

Тури Гильяно заставил свое тело выздороветь. Он почувствовал в себе новые силы – отныне он волен делать все и не отвечать ни за что. Его больше не связывают законы общества и строгие сицилийские законы семьи. Он будет поступать как угодно – рана словно избавляла его от греха.

Выздоравливая, он не раз вспоминал те дни, когда вместе с другими деревенскими жителями выходил на городскую площадь в ожидании gabellotti – управляющих большими земельными владениями, которые отбирали поденщиков за нищенскую плату с презрительной усмешкой людей, на чьей стороне сила. Вспоминал нечестное распределение урожая, когда после года тяжелого труда все оставались нищими. Властную руку закона, которая наказывала бедных и отпускала на волю богатых.

Он поклялся, что если уйдет от смерти, то будет добиваться справедливости. Никогда больше он уже не окажется бессильным юнцом, зависящим от прихоти судьбы. Он вооружит себя физически и духовно. В одном он был уверен: теперь он ни за что не будет беспомощно стоять перед миром, как перед Гвидо Кинтаной и карабинером, что подстрелил его. Тот юноша, каким был Тури Гильяно, перестал существовать.

* * *

В конце месяца врач порекомендовал Тури отдохнуть еще четыре недели, постепенно упражняя свое тело. Гильяно надел монашескую одежду и бродил по территории монастыря. Аббат полюбил Тури и часто гулял с ним, рассказывая о своих юношеских путешествиях в далекие края. Привязанность аббата не убавилась, когда Гектор Адонис прислал ему определенную сумму, чтобы молиться за бедных, и сам дон Кроче дал понять, что у него есть виды на молодого человека.

Что же касается Гильяно, то он был потрясен тем, как жили монахи. В провинции, где люди чуть не умирали с голоду, где поденщики были вынуждены продавать свой труд за пятьдесят чентезимо, монахи Святого Франциска жили, как короли. По существу, монастырь был огромным и богатым поместьем.

Там был лимонный сад, роща могучих оливковых деревьев, древних, как сам Христос. Были плантация бамбука и бойня, куда они отправляли своих овец из стада и свиней из загонов. Куры и индюшки толпами гуляли на воле. Каждый день монахи ели мясо со спагетти, пили домашнее вино из собственного огромного погреба и торговали на черном рынке, чтобы покупать табак, который они курили как черти.

Но и работали они много. Целый день трудились босиком, в сутанах, поддернутых до колен, пот бежал у них по лицам. На головах с тонзурами они для защиты от солнца носили немыслимые американские фетровые шляпы, черные и коричневые, которые аббат приобрел у какого-то офицера-снабженца при военном правительстве за бочонок вина. Монахи носили эти шляпы совершенно по-разному: одни – с опущенными полями, другие – с полями, задранными вверх и образующими желоба, где они держали сигареты. Аббат возненавидел эти шляпы и разрешал носить их только для работы в поле.

Четыре недели Гильяно жил как один из монахов. К удивлению аббата, он много трудился в поле и помогал другим монахам носить тяжелые корзины с фруктами и оливками на склад. По мере того как Гильяно выздоравливал, он получал все большее удовольствие от работы, ему нравилось показывать свою силу. Ему давали нести целую пирамиду корзин, и колени у него ни разу не дрогнули. Аббат гордился им и сказал, что он может оставаться сколько захочет – у него задатки настоящего божьего служителя.

Эти четыре недели Тури Гильяно был счастлив. Ему тоже нравился старый аббат, который относился к нему с полным доверием и поверял монастырские секреты. Старик хвастался, что вся монастырская продукция прямиком идет на черный рынок, а не на продовольственные склады. За исключением вина, которое поглощают сами монахи. По ночам идет картежная игра и пьянка и даже тайком приводят женщин, но на все это аббат закрывал глаза.

Одним дождливым днем аббат показал Тури еще одно крыло монастыря, где у них был склад. Он был забит всякими священными реликвиями, изготовленными умелой бригадой старых монахов. Аббат, как и всякий торговец, сокрушался по поводу наступления тяжелых времен.

– До войны у нас дела шли прекрасно, – вздыхал он. – Этот склад никогда не был загружен больше чем наполовину. Ты только посмотри, какие у нас тут сокровища. Кость рыбы, пойманной Христом. Хлеб, который нес Моисей на пути в Землю обетованную…

Он приостановился, с нескрываемым удовольствием наблюдая за удивленным лицом Гильяно. Затем его костлявое лицо исказила ухмылка. Пнув ногой гору деревянных дощечек, он сказал чуть ли не с ликованием:

– Вот это было нашим лучшим товаром. Сотни кусочков креста, на котором распяли нашего господа. А в этом бидоне – останки любого святого, какого хочешь. На Сицилии не найти дома, в котором не было бы мощей какого-нибудь святого. А в специальной кладовой под замком мы держим тринадцать рук святого Андрея, три головы Иоанна Крестителя и семь комплектов доспехов, которые носила Жанна д’Арк. Зимой наши монахи отправляются по городам и весям продавать эти сокровища.

Тут уж Тури рассмеялся, и аббат улыбнулся ему. А Гильяно думал о том, что бедняков всегда обманывали даже те, кто указывал дорогу к спасению. Это важное обстоятельство стоило запомнить.

Человека столь молодого не могла не ошеломить встреча с таким мастером лицемерия.

Аббат решил, что дон Кроче должен наставить Тури Гильяно на путь истинный.

Однажды, когда Тури отдыхал на своем ложе, к нему пришел неизвестный посетитель. Аббат представил его как отца Беньямино Мало, близкого друга, а затем оставил их вдвоем.

– Мой дорогой юноша, – сказал заботливо отец Беньямино, – надеюсь, ты совсем выздоровел после своей раны. Святой аббат говорит, что это было поистине чудо.

– Божья милость, – вежливо сказал Гильяно.

И отец Беньямино склонил голову, словно это он получил благословение.

Гильяно изучал его. Этот священник никогда не работал в поле. Подол его сутаны был чересчур чистым, лицо – излишне белым, руки – чересчур мягкими. Но лицо было достаточно благообразное, в нем читались кротость и христианское смирение.

Голос тоже был мягкий и нежный.

– Сын мой, – сказал отец Беньямино, – я выслушаю твою исповедь и дам тебе отпущение грехов. Избавленный от греха, ты можешь идти в мир с чистым сердцем.

Тури Гильяно внимательно посмотрел на священника, обладавшего такой силой.

– Простите меня, отец, – сказал он. – Я еще не дошел до покаяния, и это было бы лицемерием с моей стороны, если бы я решил сейчас исповедоваться. Но спасибо за благословение.

Священник кивнул и сказал:

– Да, это лишь усугубит твои прегрешения. Но у меня есть другое предложение, которое, вероятно, имеет более практический смысл в мире сем. Мой брат, дон Кроче, прислал меня спросить, не хочешь ли ты укрыться у него в Виллабе. Тебе будут хорошо платить, и, конечно, ты понимаешь, что власти никогда не осмелятся потревожить тебя, пока ты находишься под его покровительством.

Гильяно крайне удивился, узнав о том, что весть о его деяниях достигла ушей такого человека, как дон Кроче. Он понимал, что должен быть осторожен. Он питал отвращение к мафии и совсем не хотел попасть в ее паутину.

– Это очень большая честь, – сказал он. – Благодарю вас и вашего брата. Но я должен посоветоваться с семьей, я должен уважать желание моих родителей. Так что пока разрешите мне отклонить ваше доброе предложение. – Он увидел, что священник удивлен. Кто на Сицилии откажется от защиты дона Кроче? Поэтому добавил: – Может, через две-три недели я передумаю и приеду к вам в Виллабу.

Отец Беньямино, несколько оправившись от удивления, поднял для благословения руку.

– Да пребудет бог с тобой, сын мой, – сказал он. – Тебе всегда будут рады в доме моего брата.

Он сотворил крестное знамение и вышел.

* * *

Тури Гильяно понимал, что пора уходить из монастыря. Когда Аспану Пишотта зашел к нему в тот вечер, Гильяно дал указание готовить его возвращение в большой мир. Он видел, что друг его изменился, как изменился и он сам. Пишотта не заколебался и не стал возражать, услышав о том, что, как он понимал, перевернет его жизнь. Наконец Гильяно сказал:

– Аспану, ты можешь пойти со мной, а можешь остаться в семье. Поступай, как считаешь нужным.

Пишотта улыбнулся:

– Думаешь, я уступлю тебе все удовольствия и всю славу? Позволю тебе забавляться в горах, а сам буду водить ослов на работу и собирать оливки? А как же наша дружба? Чтобы ты жил один в горах, когда мы с детских лет вместе играли и трудились? Только когда ты свободно вернешься в Монтелепре, вернусь и я. Я приду за тобой через четыре дня.

* * *

Эти четыре дня Пишотта был очень занят. Он уже выследил контрабандиста на лошади, который предлагал отыскать раненого Гильяно. Его звали Маркуцци, человек он был опасный, занимавшийся контрабандой по-крупному под защитой дона Кроче и Гвидо Кинтаны. Его дядя был одним из главарей мафии.

Пишотта выяснил, что Маркуцци регулярно совершает поездки из Монтелепре в Кастелламмаре. Аспану знал крестьянина, который держал мулов для контрабандиста, и, когда увидел, что животных забрали с пастбища и отвели в стойло около городка, понял, что Маркуцци на другой день отправляется в путь. На рассвете Пишотта расположился на дороге, которой должен воспользоваться Маркуцци, и стал ждать. У него была лупара – многие сицилийские семьи держали ее дома как часть инвентаря…

Он решил убить Маркуцци не только потому, что контрабандист предложил полиции добить раненого Гильяно, но и потому, что тот хвастался этим перед друзьями. Убив контрабандиста, он тем самым предостережет всякого, кто захочет предать Гильяно. К тому же Пишотте нужно было оружие, которое, как он знал, Маркуцци возил с собой.

Ему не пришлось долго ждать. Маркуцци вел пустых мулов, чтобы забрать товар в Кастелламмаре, и был беспечен. Он ехал на переднем муле вниз по горной тропе, перекинув ружье через плечо, вместо того чтобы держать его на изготовку. Когда он заметил Пишотту, оказавшегося перед ним на тропе, то не встревожился. Ведь он увидел всего лишь невысокого худощавого парнишку с тонкими фатоватыми усиками и какой-то раздраженной улыбкой. Лишь когда Пишотта вытащил из-под куртки лупару, Маркуцци насторожился.

– Ты просчитался, – буркнул он. – Я еще не забрал товар. И эти мулы под защитой «Друзей». Не дури и найди себе другого клиента.

– Мне нужна только твоя жизнь, – тихо произнес Пишотта, и улыбка его стала жесткой. – Однажды ты захотел стать героем в глазах полиции. Два-три месяца назад, помнишь?

Маркуцци вспомнил. Он словно случайно повернул мула боком, чтобы прикрыть руку от взгляда Пишотты. А сам сунул ее за пояс и, вытащив пистолет, дернул мула за уздечку, чтобы развернуться и выстрелить. Последнее, что он увидел, была улыбка Пишотты, когда выстрел лупары выбил тело Маркуцци из седла и бросил на землю.

Мрачно улыбаясь, Пишотта встал над телом и выпустил еще один заряд в голову Маркуцци. Затем вынул из его руки пистолет и снял висевшее на ремне ружье. Он выгреб из кармана его куртки патроны и положил в свою. Затем быстро и методично пристрелил всех четырех мулов – предупреждение всем, кто намеревался – даже косвенно – помочь врагам Гильяно… Он стоял на дороге с лупарой в руках, ружьем убитого через плечо и заткнутым за пояс пистолетом. Никакого чувства жалости он не испытывал и был удовлетворен сделанным. Ибо, несмотря на любовь к своему другу, он по-своему состязался с ним. И хотя Аспану признавал главенство Тури, но всегда считал, что должен доказать свое право на дружбу, предстать таким же смелым и таким же умным. Теперь он тоже перешагнул магический круг юности, общества и присоединился к Тури уже вне этого круга. Этим поступком он навсегда связал себя с Тури Гильяно.

* * *

Через два дня, как раз перед вечерней трапезой, Гильяно ушел из монастыря.

Аббат проводил его до ворот, где ждал Пишотта. Он вручил ему на прощание подарок – статуэтку черной Девы Марии, копию той, что принадлежала Марии Ломбардо, матери Гильяно. У Пишотты была американская зеленая спортивная сумка, и Гильяно положил черную Деву туда.

Хотя аббат искренне привязался к Гильяно, его привязанность объяснялась и корыстью. Он понимал, что этот парень однажды станет силой, с которой будут считаться на Сицилии. Ну, а Тури Гильяно был полон благодарности. Аббат спас ему жизнь, более того, он многому научил его и был прекрасным собеседником. Аббат разрешил ему даже пользоваться своей библиотекой.

Аббат и Тури Гильяно обнялись.

– Я ваш должник, – сказал Тури. – Вспомните обо мне, если потребуется какая-либо помощь. Что бы вы ни попросили, я сделаю.

Аббат похлопал его по плечу.

– Христианское милосердие не требует оплаты, – сказал он. Но это была просто затверженная формула… Обещание же Гильяно он запомнит.

Несмотря на протесты Пишотты, Гильяно взвалил спортивную сумку на плечо, и они вышли из монастырских ворот. И ни разу не оглянулись.

<< 1 2 3 4 5 6 >>