Мария Васильевна Семёнова
Заказ

Серёжа вновь обернулся. Коренастый крепыш Федя Умеров резкими движениями повода бросал Игелика всё ближе и ближе к ним с Заказом. Было видно, как жокей работал локтями, высылая коня. Игелик шёл полем – широко, настильно…

«Что-то рано поехал… – подумал Сергей. – Ладно, вольному воля…»

И вдруг почувствовал – Заказ под ним стал прибавлять! Сам!.. Конь ощутил приближение соперника и запросился вперёд. Сергей отметил это про себя… прикинул оставшееся расстояние… Пыль, взбитая копытами пронёсшихся лошадей, плыла по ветру, не торопясь опускаться. Злополучная вторая четверть осталась позади, а Заказ скакал себе и скакал! Рвался в бой совершенно по-прежнему!..

«Так, Кузя! Так держать!»

Вот теперь настала пора помочь жеребцу, подсказать ему, как перехитрить соперников и приберечь силы для финиша… Едва заметным движением Сергей направил Заказа чуть в сторону – в поле. Конь понял и безропотно повиновался. Вышел из-за спины Сургуча и своим манёвром перекрыл дорогу накрывающему его сзади Игелику.

«Пускай, если хочет, ещё дальше в поле ползёт…»

А кони входили уже в последний вираж! И крылья, нёсшие Заказа вперёд, работали по-прежнему ровно и неутомимо!..

Заказ – никакого сомнения – «ладил»!

– Пройдена третья четверть. Впереди Алтай, за ним Сургуч. На третье место вышел Заказ… – судья-информатор сделал короткую паузу, – за четвёртое место в борьбе Полоцк и Игелик…

– Сёма!.. – Седовласый тотошник Вовка торжественно указывал перстом в пыльную даль, где неслись, замыкая круг, безумные кони. Язык у него слегка заплетался, но глаза сияли восторгом. – Ну что?.. – поучал он приятеля. – Накося, выкуси?.. – Он повторил Сёмин пренебрежительный жест. – Вот что классный жокей значит! Вишь, не плакал мой чирик… – И завопил во все горло: – Заказ! Пошёл!.. Вперёд!.. Путятин!!! Дава-а-а-й!!! Под-наж-ми-и!!!

Его голос почти единственный звучал в поддержку Заказа, и трибуны в ответ заулюлюкали, засвистели… На «колхозника» и неудачника поставили очень немногие.

В последний поворот Сергей вошёл третьим – в полкорпуса сзади Сургуча.

На вираже Сергей почти вплотную прижал жеребца к скакавшему рядом Сургучу – зачем лишние метры по полю наматывать? – а на выходе вновь по плавной дуге повёл его в поле. И вот тут началось!..

С каждым темпом галопа, с каждым движением Заказ увеличивал мощь своего галопа. Опять сам! Безо всякого посыла!.. Пение басовой струны превратилось для Сергея в симфонию.

Трибуны взорвались!.. Вопили все, не в силах сдержать себя, стараясь перекричать друг друга и не сдерживая эмоций. Азарт… Напряжение… Близость выигрыша или крушение надежд… Ну что же они там?!

«Не рано ли?» – вновь мелькнуло в голове у Сергея. Но тут же каждой клеткой тела почувствовал – в самый раз! Уж больно чистым и лёгким был галоп у коня. Толчки мощного зада становились всё сильней и сильней. Конь едва касался дорожки. Словно и не осталось позади всей дистанции, словно всего-то первый поворот за спиной…

Заказ захватил Сургуча. Буквально два темпа они проскакали «в одну линию», и соперник начал быстро отодвигаться назад. Заказ вплотную приблизился к лидеру…

Трибуны ахнули.

Сергей видел, как энергично посылал Алтая жокей. На резко вздымавшиеся бока методично и чётко, в такт порядком измученному галопу, опускался безжалостный хлыст…

Алтай был сильным и опытным ипподромным бойцом, но сегодня жокей тщетно выколачивал из него последние силы. Битвы равных не получалось. Заказ вершил чудеса. Это был его день.

Трибуны снова заревели, завыли. Теперь над ними витала всего одна кличка:

– Ал-та-а-а-й!!!

Сергей чуть тронул коня: «Давай, Кузя…»

И вот тут Заказ действительно полетел. Казалось, больше прибавлять было уже некуда, но он словно сейчас только разошёлся вовсю! Алтай отвалился назад и через мгновение совсем пропал с глаз…

А впереди приближалась, стремительно наплывала черта заветного финиша…

«Ещё чуть-чуть, Кузенька… Ну?!»

Трибуны вздохнули, как один человек. Это был вздох величайшего разочарования. Тысячи проигранных билетов взметнулись к небесам беззвучным салютом. Их подхватило, закружило, понесло по дорожке, а потом через всё широкое ипподромное поле. По воздуху в самом прямом смысле слова летали деньги, выброшенные на ветер.

Фотофиниша не понадобилось – изрядно потрёпанный Алтай уступил победителю целых два корпуса…

– Харитонов, шкура продажная, почём колхознику скачку продал?.. – неслись с трибун абсолютно незаслуженные попрёки. – Ах ты, твою мать!..

Сергей не пытался сдерживать коня, наоборот – отпустил повод, и Заказ, тотчас уловив, как исчезло напряжение всадника, сбросил темп, встав на спокойненький кентер. Окружающий мир легонько покачивался у Сергея перед глазами…

В корпусе за Алтаем пришёл Полоцк. А Игелику не удалось стать даже пятым. Слишком рано поехал…

Серёжа крепко похлопал коня по шее. И, вновь поднявшись на стременах, дотянулся к его уху, чтобы тихо сказать:

– Спасибо, Кузьма…

Конь покосился на всадника, и на сей раз жокей увидел в его взгляде понимание и согласие. Он даже не удивился, когда Заказ совершенно по-человечески кивнул головой. Вполне возможно, впрочем, что Кузька просто пытался отделаться от надоевшего за скачку повода.

А всё продолжалось чуть более полутора минут…

Сергей короткой рысью подъезжал к паддоку.

Навстречу спешила пропасть народу, но он видел среди всех лишь одного. Дядя Петя бежал к нему со светящимися от счастья глазами и, кажется, плакал. Его бриллиант наконец засиял. И теперь это увидели уже все.

Серёжа спрыгнул с Заказа.

– Ну, Серый… – Пётр Иванович не находил слов. – Видел бы ты, как приняли… Я такого старта лет уже десять, наверное… А Алтая как растащил… Ну, Серый…

– Да не я это, – засмущался Сергей. – Это Заказ… сам всё.

– Ты мне-то рассказывай. Всё правильно… всё правильно сделал… вот тебе и показалось, что сам…. Всё-таки и мне на старости лет… Значит, повоюем ещё, пошумим напоследок… напомним кое-кому о себе… Слышь, Кузька? К международным будем готовиться… Вспомнят ещё жокея Гаврилова… – Пётр Иванович свирепо высморкался, отобрал у Сергея повод и сам повёл коня по дорожке: – Дыши, маленький, отдыхай… сейчас на награждение пойдем…

Заказ танцевал, волновался, широко раздувал ноздри. Его шкура потемнела от пота, но жеребец всем своим видом показывал, что был бы очень не прочь побегать ещё.

Знакомые и незнакомые лица окружили Сергея. Его поздравляли, хлопали по спине, жали руки. Сергей, ещё толком не пришедший в себя, кивал головой и неестественно улыбался, с трудом воспринимая происходящее. Конечно, он понимал, что одержал победу. Такую важную и для Петра Ивановича, и для Заказа, и особенно для него самого… Но полного осознания ещё не произошло.

– Сообщаем результат седьмой скачки… Победителем Большого Всероссийского приза для лошадей в возрасте трёх лет стал жеребец Заказ, выращенный в зерносовхозе «Свобода», под седлом мастера-жокея международной категории Сергея Путятина, тренер Гаврилов!.. На втором месте…

– Подстава!!! – ревели и свистели трибуны. – Деньги назад! Харитонова – на мыло!..

Спокойный голос судьи-информатора перекрыл истошные выкрики:

– Жеребец Заказ, тренер и жокей приглашаются к главной трибуне для награждения…

Серёжа снял наконец шлем. Короткие русые волосы намокли от пота и окончательно поднялись дыбом. Пётр Иванович тут же стянул с головы жокейский картуз старинного (теперь таких уже и не делают) покроя и сунул Сергею:

– Надень! Смотреть срам!..

Минута бесконтрольного упоения счастьем, когда старый тренер только не плясал на дорожке рядом с Заказом, благополучно прошла, и дядя Петя вновь стал самим собой. Собранным, сдержанным, строгим. Он решительно повёл к главной трибуне обоих своих воспитанников, всадника и коня. Сергей пошёл за ним, улыбаясь.

И снова грянула торжественная музыка марша.

– Коня по кличке «Заказ» выводит на награждение его тренер Гаврилов Пётр Иванович!

Заказ успел успокоиться и шёл чинно. Лишь изредка вскидывал голову, с презрительным достоинством оглядывая улюлюкающую толпу. Он-то знал, что победил честно!

Из ложи на центральной трибуне, досадливо сплёвывая на ходу, сбежал по лестнице коренастый русоволосый парень. Для него сегодняшние скачки однозначно закончились, и что ещё там дальше произойдёт, его не интересовало… Выйдя с ипподрома, он сунул в рот сигарету, и на солнце коротко блеснули два золотых зуба. Результат неудачного падения с лошади, случившегося ещё в юности, когда он занимался конкуром… Парень зорко огляделся по сторонам – и уверенно зашагал к хозяйственному двору, где дожидались своих пассажиров несколько автомашин-коневозов…

Награждение тем временем шло своим чередом. Напротив главной трибуны красовался покрытый скатертью стол, а на нём – внушительных размеров кубок, свёрнутая призовая попона… и ещё куча всяческих приятных мелочей. Дипломы людям, розетка коню, подарки, цветы… Рядом стояли директор ипподрома и главный спонсор призовой суммы. Этот последний держал в руках два конверта – жокею и тренеру. Вид у спонсора был очень солидный. Надобно думать, солидность распространялась и на содержимое обоих конвертов…

Пётр Иванович подвёл Заказа к столу. Музыка стихла, и директор ипподрома развернул заветную призовую попону. И медленно повернулся кругом, показывая зрителям синее шёлковое полотнище, расшитое серебром. Надпись «Победитель Большого Всероссийского приза» так и заиграла на ярком свету.

Пётр Иванович расстегнул подпруги и снял с Заказа седло.

– Wait a minute! Just one minute, please!..[2]2
  Подождите минутку! Всего одну минутку, пожалуйста!.. (англ.)


[Закрыть]
– вполголоса обратился к тренеру человек, увешанный со всех сторон фирменной фототехникой. – Пожалюйста, один снимок гóлим… без сéдэл…

Опытный репортёр безошибочно выбрал момент – отказать ему Пётр Иванович просто не мог. Кивка головой оказалось достаточно. Иностранец молниеносно расчистил пространство возле коня и, чуть отступив, вскинул к глазам аппарат.

Тот коротко прожужжал раз пять-шесть кряду, запечатлев всех троих.

Петра Ивановича с седлом.

Настороженного, любопытно косящегося Заказа.

И Серёжу, держащего в одной руке букет, а в другой повод…

– Thank you very much![3]3
  Спасибо большое! (англ.)


[Закрыть]
Прекрасний лёшадь! Tack se mycket![4]4
  Спасибо большое! (швед.)


[Закрыть]
– И, повернувшись к Сергею, выразительно поднял большой палец: – You’re the best indeed! Super class jockey![5]5
  Вы действительно лучший! Жокей суперкласса! (англ.)


[Закрыть]
Молодес!!!

Сергей смущённо улыбался, а репортер сделал ещё несколько снимков. Мало ли – вдруг пригодятся…

Наконец Заказа облачили в призовую попону, и под торжественный марш Пётр Иванович повёл его вдоль трибун ипподрома. Страсти уже поулеглись – с трибун коня приветствовали дружными аплодисментами.

Возле паддока Пётр Иванович хотел передать коня Егорычу. Тот чуть ли не бегом спешил им навстречу и был ужасно чем-то доволен.

– Дядя Петя, а можно, я сам его домой отведу?.. – завладел поводом Сергей. И повёл любимца по тенистой аллейке к конюшне. Точно так, как когда-то давно, когда Кузя ещё несмышлёнышем-жеребёнком гулял со своим «мамкой» в родной Михайловской… Серёжа держал повод длинно, и конь, опережая его, изящно изгибал шею, заглядывал парню в глаза, будто спрашивая: «Ну, что ты там отстаёшь? Шагай побыстрей. Смотри, как интересно вокруг!..» Сергей улыбнулся и… неожиданно протянул коню хлыстик. Рукоятью вперёд.

Заказ остановился… Посмотрел на него, ни дать ни взять тоже вспоминая что-то далёкое, порядком забытое… и вдруг потянулся к хлыстику мордой. Осторожно взял в зубы кожаный шарик набалдашника, секунду подержал, плавно покачивая головой… а потом шлёпнул сам себя по груди. И задиристо, словно обидевшись неведомо на кого, топнул передней ногой…

– Вспомнил, шельмец! – рассмеялся Серёжа. Это была их с Заказом старинная игра; годы с тех пор прошли, а памятливый конь, оказывается, не забыл.

Он до самой конюшни нёс хлыстик в зубах, время от времени шлёпая себя по груди, топая и с удивлением поглядывая после этого на Серёжу.

Через две скачки объявили выдачу на Заказа в тотализатор. Ставок на неожиданного победителя сделали мало, так что выдача получилась умопомрачительная. На свой «чирик» Вовка огрёб почти тысячу долларов и от счастья пустился вприсядку. К тому времени он уже порядочно захмелел, ноги заплетались кренделем, но это, конечно же, никакого значения не имело. Выигрыш необходимо было срочно отметить! Для начала Вовка велел Сёме бежать в магазин, и Сёма, привыкший быть с ним за старшего, побежал. Воля миллионера – закон…

Глава вторая
Панама

Бомбы, драки… Теперь ты получил представление, что такое скачки.

Дик Фрэнсис

Ранние детские воспоминания чаще всего отрывочны и ненадёжны, как предрассветные сны. Но бывает и так, что жизнь беспощадно врезает их в память, оставляя там навсегда.

Тошке было четыре года, когда они с мамой и папой поехали летом на юг. Однажды утром они сели в автобус и отправились куда-то вверх по горной дороге. Узкое шоссе местами было врезано в склон, и мимо окна проплывали щербатые, прихотливо наклонённые слои разноцветного камня, серого и желтоватого. Потом серпантин поворачивал, и были видны кипарисы на обочине и чаша моря, медленно отступавшая в беспредельность. «Смотри, смотри, какой вид!» – говорила мама, но Тошку больше занимал сам автобус. Странный и немного смешной. В точности как дома, но только без крыши. Он дребезжал и скрипел и еле-еле втаскивал себя на подъём, сигналя мчащимся навстречу машинам и собратьям-автобусам, а иногда уворачиваясь от них. Куда, собственно, они ехали и что было там, наверху, Тошке запомнилось хуже. А потом они двинулись в обратный путь, и теперь уже их автобус лихо мчался с горы, а встречные ползли медленно и натужно ревели моторами. Тошка устал от впечатлений и новизны и сперва начал клевать носом, затем перестал бороться с сонливостью и задремал.

Проснулся он от страшного скрежещущего удара. Судьбе было угодно, чтобы из обрыва, нависавшего над дорогой, неожиданно посыпались камни. Наверное, они ждали много лет, выбирая именно ту минуту, когда к слепому повороту, не видя друг друга, с двух сторон подъехали две машины: снизу – бежевая «Победа», а сверху – Тошкин автобус. Водитель испуганно выкрутил руль, тормозя и пытаясь уберечься от столкновения, но выбор у него был небогатый. Лоб в лоб с «Победой» – либо в кучу камней, ещё продолжавших катиться. В довершение всех бед, легковушка шарахнулась в ту же сторону, и громоздкий автобус всё-таки налетел левым колесом на крупный обломок. Скорость была приличная… автобус подпрыгнул, как игрушечный, его отбросило и с размаху швырнуло на каменную стену. Правые колёса провалились в кювет, машина тяжело накренилась, и весь борт сплющило о скалу, зубастую от торчащих осколков породы. Рваный металл тотчас же окрасился человеческой кровью…

Тошку спасли родители. Сознательно, рефлекторно или случайно – он этого не узнал никогда. Факт тот, что папино тело прикрыло его, втиснув в мягкий мамин живот… Он не понял, что случилось. Спросонья даже посчитал было всё это игрой, но мама и папа никак не отзывались на его барахтанье, зато кругом слышались отчаянные, страшные крики… Тошка начал уже всерьёз задыхаться, когда его вытащили из-под недвижных родительских тел….

Дальнейшее он помнил хуже, и лишь одно впечаталось в память невероятно ярким стоп-кадром. Его несут на руках прочь от смятого, поваленного набок автобуса с нелепо задранными колёсами. А в автобусе много людей, и они лежат неподвижно и все как один смотрят на него, и глаза у них застывшие, полные неподдельного изумления… Особенно у одного…

Тошку усадили на камушек при обочине и надели на головку огромную чужую панаму…

Он не плакал. Сидел и смотрел, как прибывали и отбывали машины «Скорой», как появился трактор и, зацепив тросами, поставил мёртвый автобус опять на колеса. Потом автомобили начали разъезжаться. И только тогда Тошку снова кто-то заметил и стал громко кричать: «Чей ребёнок? Чей ребёнок?..»

…В пропахшем лекарствами приёмном покое больницы он тихо сидел на кушетке, пока не пришла тётенька врач. «Охти, тощой-то, ну прям заморыш, – посочувствовала она. Погладила его по головке и сделала вывод: – Из Ленинграда, наверное. – Потом удивилась: – А панама-то, панама…» Где ж было знать, что эта самая панама прилипнет к нему на всю жизнь. Войдёт в фамилию, станет прозвищем, то ироничным, то ласковым – в зависимости от обстоятельств. И даже жена в минуты наивысшей нежности будет называть его именно так. А потом случится ещё много всякого разного, и всё пройдёт, и любовь, и нежность, и жена станет бывшей…

Но покамест у четырёхлетнего Тошки вся биография была ещё впереди. Он, конечно, не осознавал, какой крутой поворот эта самая биография только что совершила. Просто сидел и ждал, чтобы за ним пришла мама, но мама всё не приходила и не приходила. Кто-то из уцелевших в автобусе, естественно, рассказал о молодой паре с ребёнком. Документы родителей вроде бы отыскались, но в неразберихе, а может, и по чьей-то халатности их вновь потеряли. В результате Тошка попал в детский дом. Позже он задумывался о том, что у него, по всей вероятности, где-то должны были быть родственники. Дедушка, бабушка, которых он смутно помнил и которые наверняка искали его. Но… в те годы крупных аварий с жертвами у нас «не было». Корабли и подводные лодки умудрялись бесследно исчезать, не то что пассажирские автобусы – и маленькие мальчики, ездившие в них с мамами и папами… Вот так Тошка остался на белом свете один. Имя-отчество свои он знал: «Антоша я… а папу – И-о-ием…» А вот фамилию: «А-я-о-ев…» – так никто расшифровать и не смог. В свои четыре года он говорил ещё не особенно хорошо…

Следователь Сайской городской прокуратуры Антон Григорьевич Панамóрев загасил очередной окурок, строго посмотрел на переполненную пепельницу и решительно встал из-за стола: «Всё. Перерыв!»

Окурки полетели в мусорное ведро, а на тумбочке ворчливо забормотал электрический чайник. Волевым порядком Антон Григорьевич переместил в самый дальний угол огромного стола стопку уголовных дел, отработанных за день. На освободившееся пространство легла расстеленная газета, а сверху – пакет, распространявший запах пряностей и баранины. Сегодня, возвращаясь с очередного места происшествия в прокуратуру, Панаморев заглянул к знакомому калмыку, – тот недавно открыл своё дело и вовсю торговал манты – восточными пельменями, крупными, как пирожки. Состав фарша был коммерческой тайной, но манты оставались необычайно вкусны даже застывшими. Хотя сам калмык – знаток и гурман – в таком виде их есть бы точно не стал…

Антон Григорьевич включил радио.

Запах пряной еды, шум закипающего чайника, тихая музыка и мягкий свет от настольной лампы умудрились на время превратить казённый кабинет в уютную комнатку. Преображению не могли помешать даже стены, покрытые самой что ни есть «сортирной» зелёной масляной краской. Ещё в его кабинете имелся старый-престарый диван с очень высокой, в рост человека, местами лопнувшей спинкой. Панаморев беспардонно плюхнулся поперёк и потянулся так, что захрустели суставы. Закрыл глаза и застыл минуты на две. Потом резко вскочил, ринулся к настежь раскрытому зарешёченному окну, схватился обеими руками за прутья (те даже зашатались в гнёздах) и шёпотом закричал в темноту:

– Сво-бо-о-о-ду-у…

Накопившееся напряжение постепенно начало уходить. Закрепляя эффект, Панаморев тряхнул стариной и, подхватив воображаемую партнёршу, сделал по комнате несколько замысловатых танцевальных па. Когда-то он танцевал с удовольствием и очень даже неплохо, но те дни, как и почти всё хорошее в его жизни, давно миновали. Ни на танцы, ни на вечеринки он больше не ходил, и партнёрши всё чаще были, как вот теперь, воображаемыми…

Чайник между тем закипел.

– Вкусный мант – тёплый мант! – зловеще пробормотал следователь. Бесплотная дама осталась без кавалера: Панаморев снял с кипящего чайника крышку, устроил поверх решётку от вентилятора и стал выкладывать на неё свою будущую трапезу – греться над паром. Предприниматель-калмык, наверное, схватился бы за сердце, но что поделаешь, если настоящий манты-каскан далеко, а кушать хочется?.. Пока еда дозревала, Антон Григорьевич вернулся в своё рабочее кресло и взял в руки тоненькую папочку, только сегодня переданную ему операми.

«…В семнадцать часов тридцать восемь минут хозяйкой дома номер 57 по улице Песчаной Сорокиной К. Е. был обнаружен труп пожилого мужчины…»

Почерк оперуполномоченного уголовного розыска сам по себе был криптограммой хоть куда. И, что характерно, исключением не являлся. Антон Григорьевич мрачно подумал о том, что следственные действия по праву начинались уже на стадии расшифровки протоколов и прочих бумаг, написанных здешними операми «от руки».

«…Предположительно наступила от удара тупым тяжёлым предметом по голове. При жизни труп, очевидно, находился в стадии сильного алкогольного опьянения – от тела исходит сильный винно-водочный запах. Документов и денег в карманах убитого не обнаружено…»

Манты оттаяли, залоснились от жира. Антон Григорьевич встал, переложил их на обколотую тарелку со старинной надписью «Общепит», заварил себе из того же чайника крепкий чай и вернулся к столу.

Тоненькая папочка легла дожидаться в сторонке, а первый мант наконец отправился туда, где ему давно уже пора было быть.

Панаморев сегодня сам выезжал по этому вызову… Опера, явившиеся оформить бытовую смерть, обнаружили травму черепа и сразу вызвали следователя. Песчаная – это вблизи ипподрома, куда некоторые ненормальные ходят смотреть скачки. Судя по всему, этих ненормальных там вчера было множество. Отзвуки спортивных событий вовсю ощущались даже в седьмом часу вечера, когда милицейский «Уазик» доставил Панаморева к дому гражданки Сорокиной. Там и сям гомонили компании подвыпивших болельщиков, до сих пор что-то не до конца выяснивших по поводу сегодняшних скачек. Одна из таких компаний, шедшая мимо, без проблем (если не считать проблемой ужас и горестное изумление при виде мёртвого тела) опознала убитого пенсионера. В нём сразу определили одного из завсегдатаев ипподрома… Говорили, будто сегодня он порядочно выиграл… первый раз за всю его жизнь… вот, стало быть, доигрался…

Антон Григорьевич нахмурился и сосредоточенно отхлебнул горячего чая.

Что жизнь – жестянка, он понял уже давно. С детства объяснили. А во что сразу не въехал – нашлись добрые люди, растолковали. Доходчиво и по-простому…

Второй, а следом за ним и третий мант быстренько отправились догонять первый. Несколькими глотками Антон Григорьевич допил чай. Свернул газетную скатерть. Закурил новую сигарету.

Папочка снова легла посередине стола.

…В канаве на Песочной, неестественно подогнув ноги, лежал пожилой мужчина. Если бы не эти странно подогнутые ноги, Сорокина вряд ли бы что заподозрила – мало ли пьяных мужичков на родной улице дрыхнут что ни вечер в канавах!.. Однако даже очень пьяный человек, надумав поспать, всё же как-то укладывается, устраивается поудобней, а тут… Да ещё в сочетании с довольно приличной одеждой… Словом, женщина насторожилась и позвонила по телефону. Явилась милиция и обнаружила тут же, в канаве, программку сегодняшних скачек, гордо и не очень понятно именовавшихся «ипподромными испытаниями». Какие такие испытания?.. Написали бы хоть «состязания»… Слово «испытания» чем-то не нравилось Антону Григорьевичу, чем-то неприятно цепляло его. Стоя над канавой, он повертел программку в руках, потом хмуро огляделся, засёк поблизости компанию тотошников – и безжалостно стащил мужичков с небес на грешную землю, заставив знатоков скаковых лошадей подойти и взглянуть на труп. На чём всё их веселье, понятно, сразу же кончилось.

Программка, судя по всему, выпала из кармана убитого, когда грабители обшаривали тело в поисках денег. Панама развернул её под фонарём, присмотрелся… Против кличек некоторых лошадей стояли пометки – всякие замены и перестановки, случившиеся в последний момент. Антон Григорьевич машинально отметил про себя, что почерк у погибшего был аккуратный, а пометки он привносил, явно особых душевных волнений по этому поводу не испытывая.

Только против клички «Заказ» неожиданно иссякшая шариковая ручка вместо аккуратной записи продавила судьбоносное «10 р»…

Голова убитого была беспомощно повёрнута в сторону, а глаза остались открытыми, и в них, остановленное смертью, всё ещё стояло неподдельное удивление…

Точно такое, как в тех, других глазах, что смотрели на маленького Тошку из опрокинутого автобуса…

Сигарета кончилась. Панама встал, заварил себе ещё чаю. Последний мант сиротливо возвышался над чайником, поблескивая вспотевшими от пара боками. Есть Антон Григорьевич его не стал.

«…При осмотре места происшествия установлено следующее: тело обнаружено под забором, в канаве слева от сарая. Труп лежит вертикально, уточняю, горизонтально – параллельно оси симметрии…»

«Во дают опера, – усмехнулся про себя Антон Григорьевич. – Кивинова начитались. „Труп лежал на Зине Портновой головой к Маршалу Казакову“…»

Дело выглядело глухарём. Ни свидетелей, ни очевидцев. Поди найди того, кто в многотысячной толпе ипподрома наметил своей жертвой пенсионера, сорвавшего большой куш и на радостях крепко «принявшего». Безоглядную радость старика видели многие. Может, не тысячи, но уж сотни – это как пить дать. Если даже подошедшие на место происшествия тотошники вспомнили, как он вприсядку плясал…

«…Коснулось счастье тебя крылом…» — пришла Панаме в голову строчка из какой-то песни. «…Предположительно наступила от удара тяжёлым тупым предметом по голове…» Да уж… жизнь бьёт ключом, и всё гаечным, и всё по голове…

Панама посмотрел в темноту за окном и выругался – тихо, но с большим, выстраданным чувством. Ипподром!.. Дивное место, где расцветали махровым цветом самые сокровенные стороны человеческих душ. Народ здесь постоянно тянуло на подвиги, не дававшие остаться без куска хлеба милиции и прокуратуре… Да какой народ!.. В программке, почему-то именовавшей скачки «испытаниями», среди прочего значилась и фамилия главного спонсора, от одного вида которой… Антон Григорьевич мотнул головой, запрещая себе углубляться в воспоминания, разжал в карманах стиснутые кулаки и вздохнул. Испытания, блин!.. Точно надо будет выкроить время, заняться и обязательно разгрести эту помойку. Испытатели…

Хмурясь, он сунул тощую папочку в сейф, затворил окно, подхватил сумку – и вернулся с порога комнаты, чтобы забрать с чайника скользкий, остывший по второму разу мант. Не пропадать же добру…

Городская прокуратура находилась в здании старинной постройки. Толстые стены делали своё дело, и кабинет, точно погреб, круглые сутки хранил какое-то подобие прохлады. По сравнению с которой на улице была атмосфера только что выключенной духовки. Панама шагнул с крыльца в жаркую обволакивающую темноту и привычно подумал о том, что отпущенный ему на этом свете отрезок времени уменьшился ещё на двадцать четыре часа. Не то чтобы его так уж сильно огорчал сам этот факт; тошно было отбывать свой срок на земле. За последнее время, правда, он и к этому уже попривык…

Здание прокуратуры выходило на круглую площадь, по которой пролегал маршрут городского троллейбуса. («У нас пятьдесят три марки троллейбуса, – шутили сайчане. – Пятьдесят первый, пятьдесят второй и пятьдесят третий…») Соответственно, на газоне в середине площади кольцом стояли высокие металлические столбы, к которым крепились растяжки троллеев. По столбам карабкались густые стебли плюща, превращавшие стальную конструкцию в сплошной ворох зелени. Достигая растяжек, стебли устремлялись по горизонтали, и из-за этого столбы даже днём казались великанами с крестообразно раскинутыми руками. В темноте впечатление усиливалось многократно. Панама никогда не интересовался, что думали на сей счёт другие жители Сайска, виделось ли кому-то ещё то отчётливо страшноватое и трагическое напряжение, которое на этой площади всякий раз заставляло вздрагивать его самого. Он не считал себя впечатлительным человеком, просто переживание казалось слишком интимным, чтобы допускать в него кого-то ещё. И он был, в общем, рад, что окно его кабинета выходило в другую сторону и хоровод распятых чудовищ не попадал в поле зрения при каждом взгляде наружу…

Антон Григорьевич поднял голову, посмотрел в усеянное крупными южными звёздами небо и принял закономерное решение напиться. Чтобы хоть на какое-то время всё провалилось, сгорело синим огнём и заросло лопухами…

Идти домой было недалеко. Жил он здесь же, почти в центре Сайска – всего в пяти кварталах от прокуратуры. На центральном проспекте, бывшем Ленина, а ныне Потёмкинском, светились аккуратные шарики фонарей, курсировал общественный транспорт, сновали машины с явным преобладанием иномарок и даже работали кое-где уличные кафе – белые пластмассовые кресла, музыка, шашлыки… Но стоило свернуть за угол, и сразу вспоминались пресловутые «потёмкинские деревни», а также то, что «Потёмкин» – это, вообще говоря, от слова «потёмки». Ибо сквозь убогий лоск центральных фасадов мощно выпирала небритая физиономия уездного «города Мухосранска», как про себя величал его Панама. Исправные фонари здесь попадались не чаще двух на версту, газоны зарастали могучим чертополохом, а листва высоких пирамидальных тополей от пыли и сухости шуршала, как жестяная. Но веяние реформ добралось и до серых задворок «потёмкинской деревни». Впереди, словно путеводный маяк, светились яркие неоновые буквы: «24 ЧАСА», а чуть ниже – «Магазин-супермаркет». Гордое наименование относилось к малюсенькому магазинчику, устроенному в бывшем подъезде. Хоть киношников привози, пародию снимать про особенности национального капитализма!..

Вечерний маршрут прокуратура – «супермаркет» – квартира был привычен до тошноты. Панама подошёл к магазину и только тут заметил в пятне света из витрины нечто для себя новенькое. А именно человеческий силуэт. На оконной нише полусидела женщина лет сорока с небольшим, одетая, что называется, «бедненько, но опрятно». Руки безвольно лежали на коленях, голова скорбно склонялась к груди. В такой позе можно сидеть бесконечно долго. При наличии определённой тренировки, конечно, – но кто говорит, будто хлеб насущный даётся нищим легко?.. Панама присмотрелся. «Рабочее место» было оборудовано с явным знанием человеческой психологии. Имел место весь джентльменский набор. Тут тебе и симпатичная мисочка, стоящая на складной табуретке, и иконка, и фотография милого детского личика, и жалостная подпись при ней («нуждается в срочной… люди добрые… пожалуйста… хотя бы на хлеб…»). Просить, в общем, прошу, жизнь заставила, но достоинства не теряю.

Однако профессионала не проведёшь, и Панама нищенке не поверил. Лишь мысленно фыркнул: «С высшим образованием небось…»

<< 1 2 3 4 5 6 ... 8 >>