Оценить:
 Рейтинг: 4.6

Рюрик. Полёт сокола

Год написания книги
2016
Теги
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 ... 17 >>
На страницу:
4 из 17
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
– Особо думать-то и нечего. Ворота мы заперли, только воинов совсем мало, а жён, детей да стариков много, – тяжко вздохнул старый Падун, опершись на причудливо изогнутый посох.

А через два дня к вечеру у стен града Рарога появились франки. Проворно, без лишней торопливости замкнули плотное коло. Над градом нависла тень Мары. То, что он мог погибнуть нынче, или завтра, понимали все жители, даже дети. Наступила тревожная ночь, может быть последняя для жителей Рарога. Никто не спал, по велению Добромысла готовились к обороне: на широкую крепостную стену высотой в три сажени подтаскивали камни, брёвна, ставили варить котлы с горячей смолой и маслом, дабы обрушивать их на врага. Но всех способных к сопротивлению жителей Рарога едва хватило, чтобы замкнуть на крепостной стене жидкую цепь. Внизу в помощниках оставались только женщины и дети. Заняв посты, рарожичи замерли в ожидании, готовые каждую минуту пустить в ход луки, копья и мечи. Всю ночь перекликалась стража, всю ночь не смыкали очей бодричи. А утром увидели со стен одинокую телегу, что стояла напротив крепостных ворот. В телеге лежало мёртвое тело.

Похолодело в душе у каждого, ибо поняли они, кто лежал бездыханным на франкском возу.

Рядом с повозкой, на лошадях, закованных в железную броню, облачённые в такие же железные латы, высились трое всадников. Вот они подняли копья, к которым были привязаны белые платки, и стали размахивать ими.

– На переговоры вызывают, – мрачно рёк Добромыслу начальник городской стражи седой Бронислав. – Что будем делать?

– Отправим посыльных узнать, чего они хотят, – отвечал Добромысл.

– Пеших или конных? – уточнил Бронислав.

– Для конных придётся отворять городские ворота, а сие небезопасно, мало ли что у сих немцев на уме.

Вскоре трое ободритских воинов спустились по верёвочной лестнице с городской стены и направились к франкам. Добромысл и горожане увидели, как воины, подойдя к телеге, сняли шеломы, обнажив головы в знак почтения к погибшему.

Вольный ветер тронул усы и обритые головы русов с оставленными посредине клоками волос. Они глядели на своего мёртвого князя Годослава с чудовищной раной на груди, видимо, от пробившего кольчугу железного копья с зазубринами на конце, называемого ангон.

– Князь ваш храбро сражался и погиб, как воин, – молвил франкский посланник со своим выговором, однако на довольно хорошем русском, – потому в знак уважения Великий король Людовик Второй готов вернуть его тело для погребения и предлагает тому, кто остался у бодричей за князя, выйти к нему для переговоров.

– Не ходи, Добромысл, франки коварны, они убьют тебя, а град потом сожгут, – рекли некоторые из старейшин, когда посланники передали предложение Людовика. Женские всхлипы заставили старейшин обернуться. Умила плакала, спрятав лик в ладонях и прислонившись к резному столбу, подле неё стоял насупившийся Рарог, крепко держась за материнский подол.

– Могут, – кратко согласился двоюродный брат погибшего князя, глядя на плачущую княгиню. – В таком разе лягу рядом с Годославом по чести воинской, иначе что я ему скажу там, в Ирии, коли встретимся на вечных лугах Сварога? А не убьют, хоть знать будем, чего там хитрый Людовик задумал. Иду я, братья, коня мне и стременного, более никому рисковать нет нужды.

– Окажи честь, брат Добромысл, дозволь с тобой пойти, забрать тело князя нашего, – молвил седой Бронислав. – Не прощу себе, коли хоть мёртвого Годослава не увижу.

Добромысл хотел возразить, но потом только махнул рукой.

Спустя короткое время городские ворота, заскрипев, чуть приоткрылись, выпустив троих всадников, и тут же затворились опять. Добромысл был одет в подобающие такому случаю богатые доспехи. Встретив ободритских посланцев, рейтеры сопроводили Добромысла и его охоронца-стременного в лагерь короля франков. Начальник городской стражи Бронислав, спешившись и сняв шелом, остался у тела князя. Постояв так некоторое время, он привязал повод своего коня сзади к возу и, взяв запряжённого франкского коня под уздцы, повёл его к городским воротам.

В лагере Людовика Добромысл с охоронцем шли, словно по раскалённому железу, ожидая в любой миг удара меча или копья в спину. Вражеские воины, заметив пришлых рарожичей, идущих в сопровождении их начальника, порой зубоскалили и показывали непристойные жесты. К самому шатру короля бодричам пришлось шагов пятьдесят пройти меж двух шеренг выстроившихся угрюмых воинов Людовика. У входа в шатёр охрана забрала мечи и тщательно обыскала варягов.

– Ваш рех Годлав был могучим и храбрым воином, а мы, франки всегда уважали достойного противника! – произнёс высокопарно Людовик, король Восточно-франкского королевства, восседая на своём походном троне.

– Значит, вы пришли в наш Гомон-град и сожгли его только для того, чтобы выразить нам своё уважение, а князя нашего убили от восхищения его храбростью? – хмуро проговорил варяг-рус, не отводя очей от холодного взгляда короля франков.

– А ты, Добромысл, так же дерзок, как и твой погибший князь, но ты забыл, что град Гамбург был взят вами силой в союзе с норманнами два года тому назад, – всё так же невозмутимо и холодно ответил король, тронув концы по-немецки загнутых вверх усов и огладив небольшую бороду.

– Сей град изначально был нами, ободритами, основан там, где в устье Лабы всегда было много птиц, и стоял сущий гам, оттого и название граду было дано. А землю сию датскую наши с тобой, король, деды вместе отвоевали, ваш Карл и наши князья Витослав, а потом Годелюб, дед того самого Годослава, которого вы нынче убили, – твёрдо ответил глава бодричей.

– Твоя память, Добромысл, короче моего скрамасакса, – строго заметил Людовик. – Ты забыл, что даны захватили ваш град, а мой дед, Карл Великий, помог отбить его и, по праву победителя, оставил за собой, учредив пограничный град Гамбург. Давай будем решать не то, что было, а то, что есть сейчас. А сейчас твой город окружён и я могу его взять.

– Не думай, король, что это тебе удастся легко, мы будем сражаться до последнего, – гордо выпрямился Добромысл.

– Я же сказал, что ценю вашу храбрость, но ты прошёл по моему лагерю и видел, сколько у меня воинов, рано или поздно мы всё равно возьмём Ререх. – Наступило долгое молчание.

– Что ты хочешь предложить, Людовик, ведь ты меня позвал не для того, чтобы говорить о прошлом?

– Верно, но и не для того, чтобы предложить жителям Ререха сдать город, как ты думал. – Людовик выдержал паузу и остался доволен удивлением, написавшимся на лице ободритского посланника. Добромысл в самом деле всё это время перебирал в голове, какие условия сдачи града предложит франкский правитель.

– Я хочу предложить, – продолжил франк, – твоему народу достойный мир. Я не буду брать штурмом Ререх, останутся в живых и твои воины, и мои. Ты будешь править градом и прилегающими землями, пока не подрастёт твой племянник, которого, я знаю, тоже зовут Ререх, как и город. Вы будете платить мне дань, как и все франкские города. А чтобы наш мир был прочным… У тебя есть дети? – пристально взглянул Людовик.

– Осталась только дочь, все сыновья полегли в битвах, – глядя прямо в очи короля, отвечал Добромысл.

– Хорошо, пусть твоя дочь выйдет замуж за одного из моих вельмож, а франкская принцесса станет женой князя Ререха, когда он достигнет должного возраста… А ещё, – подумав, молвил франк, – сыновья трёх самых знатных горожан должны отправиться со мной, как залог нашего обоюдного согласия. – Добромысл хотел возразить, но король опередил его: – Они будут жить и воспитываться вместе с детьми моих баронов и герцогов, на равных, даю тебе слово короля.

Ободритские посланники несколько растерянно переглянулись.

– Я…не могу сразу дать тебе ответ, король, – отвечал Добромысл. – Наш закон требует совета со старейшинами и волхвами… Да и князя похоронить надобно, прежде чем над его костями торг вести…

– Хорошо, – согласился Людовик. – Моему войску всё равно нужен отдых. Через два дня приходи с ответом. И помни, что я никому не предлагал таких условий, всё-таки наши деды были союзниками!

За длинным столом в княжеской гриднице собрался городской Совет. Лики у всех были хмурыми – только вчера предали земле тело князя Годослава, за градом вырос свежий курган. А нынче следовало дать ответ Людовику.

– Разумею я, братья, так, – встал перед старейшинами и волхвами, опираясь на свой чудный посох, многомудрый Падун. – Коли решим сражаться, то обречём сыновей и внуков наших на гибель или неволю тяжкую, нет сейчас нам подмоги ни с какой стороны. Потому главное ныне, землю нашу сберечь, да «семя», то бишь детушек наших. А взрастим их да укрепимся, тогда и с франками по-другому говорить станем, и ещё поглядим, кто чьи грады в осаду возьмёт.

– Тяжко признать, но прав старый Падун, прав, – закивали, не поднимая на Добромысла очей, старейшины.

– И я понимаю, братья, что нет сейчас иного выхода, – отозвался Добромысл. – Одного только не знаю, как дочери своей про франков сказать, как объяснить, отчего я её, кровинушку свою, в чужой род вот этими своими руками отдаю? – он потряс перед всеми открытыми ладонями и почти в отчаянии до боли сжал голову.

* * *

Отдохнувшие и получившие выкуп ободритскими мехами, мёдом, зерном и лошадьми франки с весёлыми шутками покидали окрестности града Ререха, как, на свой манер, они его называли. Только седой осанистый советник короля герцог Гольденберг был хмур и молчалив. Наконец он, не выдержав, обратился к королю:

– Скажи, мой король, почему мы не стали брать этот город? Ведь там было мало защитников, мы могли захватить его и получить дань, в десятки раз большую…

– Именно потому, старина Гольденберг, что я ваш король, – усмехнулся Людовик в свои пышные закрученные вверх усы, обводя взглядом остальных военачальников, ехавших рядом. – Я вижу, что не одного тебя интересует ответ на этот вопрос. Так вот. Вы, воины, видите мир на расстоянии своего копья, а взгляд короля должен простираться до самого горизонта и даже дальше. Запомните, то, что я вам скажу, крепко запомните! – гордо восседая в дорогом арабском седле, привычным движением ладони иногда оглаживая короткую бороду, вещал, втайне любуясь собой, король франков. – Мой славный дед Карл Великий побеждал славян и другие народы не только мечом, но и мудростью. Он умело не давал угаснуть старой вражде между лютичами и бодричами, данами и саксами, руянами и норманнами. Но самые опасные из этих народов – славяне. Они как многоголовая гидра, отрубишь одну голову, тут же вырастает новая. Я разделю эти сильные славянские племена на мелкие княжества, стану сеять меж ними вражду и междоусобицу. А служители папы помогут мне обратить их в новую веру, чтобы они забыли своего Рода и всяческих Рожаниц. Мои епископы сделают из этих неукротимых язычников послушное управляемое стадо, как это случилось с саксами. Запомните, славян нельзя победить, пока они вместе и пока они молятся своим богам, но они сами помогут мне, когда я разделю их. Мы сейчас пройдём по другим городам-крепостям бодричей и заключим мир с каждым отдельно, и с каждого возьмём заложников, и воспитаем их, как франкских вельмож. Разделяй и властвуй – вот мой девиз!

Ошеломлённые вояки Людовика, привыкшие измерять всё силой оружия, благоговейно молчали.

– Я всегда считал самым великим твоего деда Карла, но ты превзошёл его, мой король! – восхищённо произнёс старый Гольденберг.

Священная роща ободритов. У Дуба Прави

– Ну, вот и приехали, княже, вот она, Священная роща, – молвил один из троих всадников, осаживая коня у красивой резной ограды, за которой шумели многовековые дубы. Князь Доброслав спешился и придержал за узду коня, помогая десятилетнему племяннику.

– Я сам, дядька Добромысл, – запротестовал Рарог, ловко спрыгивая на землю.

– Жди нас здесь, – велел князь стременному и отправился с племянником в Священную рощу. Едва вошли под резную арку с искусными изображениями дивных растений, птиц и животных, как увидели идущего навстречу по шелковистой молодой траве седовласого длиннобородого мужа в расшитой конопляной рубахе и таких же конопляных портах. Чресла его были перепоясаны расшитым поясом с обережными знаками, такой же узорчатой тесьмой схвачены волосы на голове. На груди – Перунов знак: молнии, вплетённые в Сварожье коло. В руке – дубовый волховской посох.

– Здрав будь, отец Ведамир, – приветствовал его Добромысл. – Вот, привёл, как условились, племянника к тебе на обучение.

– Здрав будь, князь Добромысл, и ты, юный княжич Рарог, – ответил волхв неторопливым грудным гласом. – Доброе дело, а тем паче такое важное, непременно надобно начинать с чистым сердцем и расторгнутым умом. Идёмте к дубу Прави! – Они прошли по тропке к Священному Дубу, и некоторое время стояли, слушая, как неумолчно шумит в его могучей кроне ветер, как перекликаются бесчисленные птахи, гудят насекомые и шепчутся меж собою свежие недавно распустившиеся листья. Выше на могучем стволе, под самой кроной, отрок разглядел спокойно-сосредоточенный лик, искусно вырезанный из дубового нароста-капа. Лик чем-то смахивал на дядьку Добромысла – с таким же клоком волос на голове и длинными усами. Но княжич знал, что это лик божества справедливости – Прави.

– Обращаюсь к тебе, Бог Истины Единой, всем сердцем и умом своим, – подняв руки вверх, заговорил волхв, глядя ввысь могучей кроны на лик божества. – Прошу у тебя благословения на учёбу будущего князя Ободритской Руси, на открытие ему законов Прави, по коим предстоит ему все деяния свои измерять, большие и малые. – Волхв ещё постоял, будто слушал в шелесте листвы Божьего Древа ответ самой Прави. Потом поклонился Дубу, приложив правую руку к сердцу. – Теперь ты, княжич, слово дай Дубу священному, что станешь прилежно и старательно познавать законы Сварожьи, – молвил Ведамир.

– Я, княжич Рарог, обещаю тебе… – сбиваясь от внезапно нахлынувшего волнения и путая слова, которым научил его дядька Добромысл, молвил скороговоркой юный ученик, – …Бог истинной Прави… познавать сущее, неутомимо и прилежно… весьма, вот! – закончил он и облегчённо вздохнул, ощущая, как краской волнения полыхнуло чело и ланиты. Пройдя к пылающему невдалеке кострищу, обложенному камнями, дядька достал холщовый мешочек и передал волхву. Ведамир, развязав его, протянул отроку:

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 ... 17 >>
На страницу:
4 из 17