Михаил Георгиевич Зайцев
Жесткий контакт

Жесткий контакт
Михаил Георгиевич Зайцев

Заговор тайного мирового правительства или злокозненная проделка инопланетных пришельцев – что именно стало причиной появления в небе ЗНАКА, так и осталось неизвестным. Зато результатом стала Всемирная Трехдневная война. И хотя вытатуированный на груди ЗНАК обеспечивал полную неуязвимость от огнестрельного оружия, количество страха в мире не уменьшилось. Даже наоборот. А самым страшным местом на Земле стали затерянные в сибирской тайге Дикие Земли...

Михаил Зайцев

Жесткий контакт

Раз,

два, три сержанта и лейтенант. Милицейский квартет бдит у воспетой всеми, кому не лень, ограды Летнего сада. Оно и понятно – ночью, тем более «белой», тем паче в нынешний исторический период, архитектурный шлягер города на Неве приходится охранять. И все равно забавно – ограда под охраной. Нелепица, ежели вдуматься.

Менты с профессиональной подозрительностью смотрят на меня, а я рассматриваю позолоченный венец собора Святых Петра и Павла. Странное дело – иголка шпиля Петропавловки многие годы колола сердце, вызывая ностальгические спазмы, но до текущей минуты я ни разу не задумывался, отчего у православного собора столь откровенно лютеранский вид? Досужий вопрос, ответ на который известен каждому, взбаламутил воображение, и я живо представил, как молодой царь Петр теряет интерес к немецкой слободе и крутится среди купцов-китайцев, как больной реформами Петр Алексеевич едет учиться мудрости в Поднебесную, как, вернувшись, прорубает в Европу окно с восточными наличниками. Я живо представил город на Неве, выстроенный по плану китайских зодчих, быстрые джонки в северных водах Ладоги, бояр, осваивающих тонкости конфуцианских церемоний. Воображение потянуло за уголки губ, и я улыбнулся, как раз проходя мимо милицейского патруля.

Лейтенант открыл было рот, дабы попросить документы для рутинной проверки, однако, посчитав мою улыбку за молчаливый знак приветствия, сконфуженно произнес: «Здравия желаю» – и отвел глаза. Культурный летеха, поди ж ты, с университетским образованием. Встречаются и такие. Но редко. Впрочем, мой вид собьет спесь с любого мента. (Оговорюсь на всякий случай в скобках – почти с любого.) На мне форма офицера ВВС, в левой руке чемоданчик-»дипломат», в правой – старушечья палка-клюка, купленная вчера перед отъездом в аптеке. Обличье военного летчика с клюкой смущает, не правда ли? Сразу же возникают ассоциации с «горячими точками», с ограниченным контингентом, с зенитными ракетами и парашютными стропами. Мужчина в форме пренепременно проникнется к раненому летчику невольным сочувствием, а гражданский человек зябко поежится, глядя на крылышки в петлицах и палку в руке. Меня по определению должны уважать, и меня уважают. Правда, я немного староват для маскарадного костюма летчика, и фальшивое звание у меня не по возрасту скромное, но здесь это не страшно. Здесь сойдет. В просвещенном и комплексующем городе, разжалованном из настоящих Столиц в утешительное «Столица Культуры», относительная нестандартность типажа позволительна. Печорина с седыми висками земляки Достоевского воспримут как должное.

Между тем если и найдется мент (оговоренный в предыдущих скобках), который возжаждет придирчиво и въедливо, что называется – по полной программе, без всяких сантиментов и достоевщины проверить мои бумаги, что ж – ради бога! Пущай проверяет, документы в полном ажуре. Печатям позавидует и Джеймс Бонд, а устная легенда заморочит и майора Пронина. Даже с настоящим авиатором я вполне смогу поддержать профессиональный разговор минут эдак десять-пятнадцать. И симулянт из меня знатный, из военно-полевого врача слезу выжму.

Менты за спиной тихо шептались. Обо мне, конечно. Я к шепотку не прислушивался, я, опираясь на палку и помахивая «дипломатом», перебрался через полоску асфальта к гранитному парапету набережной. Мне было хорошо и благостно. Свидание с родным городом после долгой разлуки происходило «тет-а-тет», как говорят французы. Белая ночь на излете, я и город. И никого лишнего. Мусора не в счет. Мусор – он и есть мусор. Будь то смятый обрывок энциклопедии или объедки, завернутые в газету, один черт. И редкие автомобили на пустых магистралях не в счет. И совсем уж редкие запоздалые и ранние прохожие тоже не считаются. Сейчас мы с городом вдвоем, у нас свои общие воспоминания и свои совместные будущие дела. Мы присматриваемся друг к другу, мы оба очень изменились, но он изменился меньше, чем я, гораздо меньше.

Я свернул на Кировский мост. Не знаю, как мост сейчас называется, и знать не хочу. Для меня этот мост навсегда останется Кировским. Длинный мост, в моей памяти он короче. Еще бы! Когда я в последний раз по нему шагал, я был, страшно подумать, на сколько лет моложе. Я шел тогда по мосту пружинистым спортивным шагом, в джинсах Lee, купленных аж за сто двадцать рублей, и с сигаретой «Феникс» в зубах. Сегодня у меня идеально ровные белоснежные зубы, а тогда не хватало переднего, выбитого в драке с «команчами» на «гражданке», и остальные зубы тогда были кривые и желтые. Я поменял зубы, а город сменил лозунги на рекламу. И мои зубы, и его реклама выглядят излишне празднично, фальшиво.

Устал... Надо же – я устал! Специально брал билет так, чтобы приехать на Московский вокзал ночью, мечтал прогуляться до Петроградской пешком, испепелить ностальгию в сердце прежде, чем начнется работа, и на тебе, выдохся старый хрыч. Ну не такой и старый, нечего на себя наговаривать, однако о прежней мальчишеской прыти пора забывать. Пора, брат, пора забывать прошлое и нырять с головой в настоящее. На град ты посмотрел, себя ему показал, утер надутую ветром с Невы влагу, скупую, мужскую, и будя!

Я остановился, повесил палку на чугунные перила, поставил у ног «дипломат». Достал сигареты, заку... Нет, закурить не успел, помешал ветер. А когда наконец умудрился высечь пламя из спрятанной в ладонях зажигалки, рядом притормозила «Волга» цвета «мокрый асфальт», и Витас, выбежав из машины, услужливо распахнул передо мной автомобильную дверцу.

Сигарету раскурил, уже сидя в машине рядом с Олесей. Выдохнул дым в приоткрытое предусмотрительным Витасом оконце и попросил девушку ехать помедленнее. Сколько на самом деле Олесе лет, известно всем нашим, однако я предпочел якобы оговориться, как простой смертный, обманутый слишком нежной кожей, чересчур пышной прической и полным отсутствием морщин. Я назвал Олесю «девушкой», скормил ей виртуальный пряник, чтоб, ежели придется, иметь возможность побольнее хлестнуть ее кнутом. Искусство лидера в том и заключается, чтоб пряники были виртуальными и было их как можно больше, а хлыст причинял настоящую боль, но редко и заслуженно. Как истинный лидер, я первым заговорил с Витасом подчеркнуто на равных, провоцируя и без того неизбежные вопросы, готовый отвечать с чуть заметной ноткой растерянности, создавая иллюзию, будто нужно мне от Витаса не столько слепое подчинение, сколько искренняя помощь.

В начале нашего панибратского разговора Витас, дурашка, рассказал то, что и без него мне было прекрасно известно. На след объекта петербуржцы напоролись случайно. Да, они его искали, как и все наши, по всей стране и, отчасти, за рубежом. Никто толком не представлял, где его искать, мы высчитали приблизительный поисковый радиус, в каковой попал и город на Неве. Если честно, я ожидал, что объект засветится в Крыму или на Ставропольщине. С южным направлением его связывало многое. Но родился он в Мурманске, а учился в Ленинграде, посему и про Север мы не забывали.

Я накоротке общался с объектом не год и не два, всякое бывало – и коньячок смаковали вместе, и откровенничали, делились воспоминаниями. В отличие от меня, он редко поминал град Петера добрым словом. Учился он в техноложке, сиречь – в Технологическом институте имени Ленсовета, жил в общаге на семухе, то бишь – в студенческом общежитии на улице Седьмая Красноармейская. В общаге ему жилось худо, в тамошний «студенческий» коллектив он не вписывался. Ставлю слово «студенческий» в кавычки не зря, ибо семуха более напоминала рабочее, чем какое-то иное общежитие. Подавляющее большинство жильцов – парни и девушки с «рабфака», имя им – «направленцы». Со всех концов СССР направлялись на учебу в Ленинград заводчане. Два года на рабфаке и последующие пять в вузе направленцы воспринимали не иначе как затянувшийся отпуск. Основная задача – спихнуть сессию абы как, чтоб родимые заводы перечислили стипендии. В промежутках между сессиями будущие инженеры хлебали портвейн «Кавказ», спекулировали по мелочи, хором лечили венерические заболевания и устраивали «дискотеки», опять же в кавычках. Средний возраст «студента-направленца» приближался к тридцатнику, а объект поступил в техноложку сразу после школы, девственником, не зная, какое оно похмелье, и, самое печальное, будучи изрядно начитанным. Домашний ребенок, он общался с малой горсткой вчерашних школьников, таких же, как он, нечаянно поступивших на один факультет с пьющими недорослями. Все его друзья сверстники-сокурсники, все, как один, ленинградцы, жили в отчих домах, а он занимал койку в шестиместке, и соседи по комнате, алча добавить портвейна, частенько воровали на продажу художественную литературу из его тумбочки. Он страдал. Очень. Я бы, наверное, на его месте запросто адаптировался к общежитской среде, причем совершенно не обязательно за счет совместного распития спиртных напитков и отказа от умного чтения, а он... Он вообще, как мне показалось, несколько утрировал, вспоминая ужасы семухи и рисуя образы провинциальных неандертальцев-направленцев. Он, в принципе, был склонен к гротеску, но ему можно, он гений в своем роде, ему многое простительно, кроме побега, разумеется. Прежде чем пускаться в бега, подумал бы, сволочь, как он меня подставляет, эгоист чертов. Впрочем, не мне рассуждать об эгоизме...

Ехать нам до Петроградской десять, от силы пятнадцать минут, даже если медленно, как мы и едем, а дурашка Витас истратил половину времени, рассказывая про нашего информатора в ментуре и пересказывая полученную от него информацию о разыскиваемом. Высказался и только потом приступил к удовлетворению собственного делового любопытства, к вопросам. Осторожно подбирая слова, спросил, кто такой объект вообще и почему с его исчезновением поднялся такой шухер. Навострила ушки с бирюзовыми сережками Олеся. Я выбросил в окошко недокуренную сигарету и ответил на вопрос «Кто?» коротко: «Рекрут». Что это означает на нашем специфическом сленге, знали оба. И Витас (я видел его отражение в зеркальце над ветровым стеклом), и Олеся синхронно кивнули. Последовала вежливая пауза, затем Витас спросил, откуда конкретно удрал Рекрут. Я улыбнулся: «Из Рая». После его побега из зоны под кодовым названием «Рай» пришлось эвакуировать всех на всякий случай, однако об этом я умолчал.

Две мимолетные полуулыбки в ответ на мой оскал, и попутчики с серьезными лицами ждут серьезных объяснений. Что ж, извольте – он жил как в раю. Конкретнее? Пожалуйста – жил воистину как в раю, сибаритствовал в коттедже на берегу лесного озера, отменно харчевался, имел отличные условия и все такое прочее. А вот сбежал, гаденыш, уполз из золотой клетки на свободу. Как будто она бывает, эта самая пресловутая свобода. Покажите мне полностью свободного человека или любое другое независимое существо, и я тут же помру от зависти.

Следующий вопрос касался обстоятельств побега. На первый взгляд вполне невинный вопросик, но на самом деле хитрый, с двойным дном. Ай да Витас! Зря я обзывал его «дурашкой», ой зря. Расточительно долгим вступительным словом он почти усыпил мою бдительность и теперь, как бы невзначай, задает правильные вопросы. Молодец Витас, на самом деле соображает. Сведения об охране объекта «Рекрут» позволят уточнить его статус и заодно прикинуть тактико-технические характеристики беглеца. Хитер Витас, однако и я не лыком шит. Объясняю – объект никто не сторожил, его охраняли, берегли, холили и лелеяли. О количестве телохранителей, равно как и об их квалификации, я умалчиваю. Излагаю факты – однажды поутру юная нимфа, как обычно, принесла Рекруту кофею в постельку, а постелька-то, вах, пуста. Все вокруг оперативно обыскали, но поиски по горячим следам не дали результатов, поелику ни горячих, ни холодных следов не обнаружилось. И на границах зоны «Рай» все было спокойно, будто ее никто и не пересекал. Вариант с похищением исключили сразу же, как заведомо фантастический. Удивились, разозлились и забили в колокол общей большой тревоги. Первая оптимистическая нотка прозвучала эхом лишь на днях, в Питере, что весьма отрадно. Откровенно признаюсь – за полтора месяца сплошь тревожный набат мне лично изрядно надоел. Спасибо, ребята, усладили слух, век не забуду.

Подъезжаем к Петроградской. Я успею ответить еще на один вопрос, последний. Опережая Витаса, его задает Олеся. Спрашивает о вознаграждении. Кому? За что? Вам за вашу успешную работу?! Ну, мадам, экая вы, право... штучка с ручкой. Виртуальных пряников вам мало, вам медовые подавай. А кнута для острастки поперек спины как?.. Нет, погожу. Ограничусь легким укором: борзеете, мадамочка! Пардон, зажрались! Вижу, вижу, Витас, твою отстраненную физию в зеркальце. Прикинулся задумчивым, отмежевался от меркантильных поползновений подруги. И снова молодец, Витас! Правильно делаешь, ибо сказано – воздастся каждому по заслугам, и добавлено – не плачь, не бойся, не проси. Рискни и возьми сам, ежели считаешь себя умнее, сильнее других, но не проси. Вот, к примеру, объект – взял и рискнул. И ему воздастся. Рано или поздно. Причем скорее рано, чем поздно. Скрыться от нас еще никому не удавалось. А впрочем... Хм-м... а впрочем, я лично вообще не припомню, чтоб кто-либо из Рекрутов пытался слинять. Был прецедент, помню, моего ранга человек исчез без вести по собственному, так сказать, желанию, но чтоб сдернул Рекрут, такого не было, точно! Из «Рая» в здравом уме и твердой памяти не бегут, и психов, которым жить надоело, раньше среди наших подопечных никогда не было...

Приехали. Родные места. Дом мод, памятник Попову... или Павлову? А вон там был тир, а тут кольцо 33, 92 и 94-го автобусов. Нарушаем правила дорожного движения, сворачиваем влево. Петляем по улочками да переулочкам, недолго петляем. «В этом доме», – показывает Витас. Поворачиваю голову, узнаю дом, и последняя надежда во мне агонизирует глупым «а вдруг совпадение?». Никаких совпадений! Все правильно – именно про этот дом я и рассказывал объекту. Витас выносит окончательный приговор надежде, называя номер подъезда и квартиры. Конец. Надежда мертва.

Помню как сейчас – ранняя осень, поздний вечер, мы, я и объект, сидим у потухшего кострища на берегу стылого озера, пьем коньяк из пластмассовых стаканчиков, закусываем печенной в золе картошкой и говорим о былом, о питерском. С озера тянет холодком, коньяк обжигает гортань, нас объединяет общая ностальгия по отшумевшей на брегах Невы юности. Его ностальгия со знаком минус, он рассказывает про общагу на Седьмой Красноармейской. Я слушаю, мысленно блуждая по Ленинграду, и, когда он замолкает, рассказываю. Про этот дом, мимо которого только что, наяву, тихо проехала «Волга» с Олесей за рулем, мною рядом и Витасом на заднем сиденье.

В этой старой, мрачной пятиэтажке, построенной еще в девятнадцатом веке, в семидесятые годы века двадцатого, в первом подъезде, на четвертом этаже жила-была девушка Света. Невеста моего старшего брата. Помню, как я, прыщавый и наглый пацан, присмирел, знакомясь с потенциальной родственницей. Помню, как гордо и понимающе усмехнулся брат, представляя невесту. Света была хороша... Да что я, черт побери, говорю? Какое там хороша?! Она была красива, она была прекрасна. Она напоминала Мадонну кисти Леонардо. Ее реликтовая красота восхищала. В прошлом, двадцатом веке еще встречались подобные ей... как бы выразиться поточнее... подобные ей юные девы. А нынче, к сожалению, вокруг сплошь девки, девахи, девицы. Иногда славненькие, бывают и миленькие, попадаются даже исключительно очаровательные, однако иного генотипа, других пород, новых видов. Или я просто старею? Нет, я просто объективен, к сожалению к величайшему.

Помню, как, пригубив коньяк, объект прокомментировал мои сантименты с точки зрения папаши Фрейда и как спросил: «Где она сейчас, дева Света?» Пришлось сказать: «Не знаю. Свадьба не состоялась. Брат погиб холостяком». Я пожалел, что заговорил о Свете, и соврал – дескать, Света к слову пришлась, а рассказать я хочу о писателе и поэте Б. Объект навострил уши, что неудивительно. Он же у нас тоже писатель, наш объект, мать его... впрочем, я не страдаю некрофилией.

Член Союза писателей Б. вдвоем с супругой проживал на одной со Светой лестничной площадке, в соседней квартире. Я, подросток, с ума сошел, когда меня представили настоящему писателю. Я привык видеть писателей на портретах в школьных кабинетах, свыкся с их умудренными ликами на страницах учебников, меня однажды чуть было не исключили из пионеров за пририсованные чернилами рожки Максиму Горькому, и вдруг – живой писатель. Без рожек, с бородой, пузатый, с очень маленькими кистями рук. Более того, Б. не только писатель, но еще и поэт по совместительству. Ваще финиш! Всамделишный поэт наградил меня рукопожатием. Во дворе расскажу, фиг поверят! Я лихорадочно вспоминал, каких еще поэтов знаю: Пушкина знаю, Лермонтова и еще этого, как его, лысого... не важно! Главное, теперь я знаю лично поэта Б. Мальчишка, я дерзнул попросить книжку с автографом! И мне подарили книжку! Стихи Героя Социалистического Труда, чабана из Средней Азии в авторском переводе нового знакомого Б. Я пил чай с вареньем, слушал обрадованного появлением слушателя речистого Б. и недоумевал. «Как это можно стать членом Союза писателей-поэтов, не опубликовав ни одной СОБСТВЕННОЙ книжки?» – пытался понять я. Публикации творений Б. в толстых журналах меня почему-то не впечатляли. Я цедил чай, соображал и косился на супругу наездника Пегаса. Жену литератора звали Музой. Честное слово – ее звали Муза Михайловна. Крупная женщина с властным взором и пучком рано поседевших волос, схваченных на затылке гребенкой. Муза Михайловна, как вскоре выяснилось, работала учительницей в школе. Естественно, учила русскому языку и литературе. Как только я об этом узнал, сразу поперхнулся чаем, сел прямо, убрал со стола локти...

Объект скоблил перочинным ножом пепельную кожуру с печеной картофелины и хохотал. Моя байка про литературную семейку его позабавила. Признаться, я несколько преувеличивал, выставляя себя, подростка, этаким простаком-недорослем, на самом деле к моменту знакомства с Б., помимо хрестоматийных поэтов, читывал я, вьюнош, и Николая Глазкова, и Николая Тряпкина. И Музы Михайловны я тогда совершенно не испугался. Я преувеличивал, однако и объект, описывая ужасы общаги на семухе, явно сгущал краски...

Череду воспоминаний оборвало резкое «БИП!». Клаксон «Волги» огрызнулся на раннего прохожего, спросонья чуть не угодившего под медленно вращающиеся колеса. Я велел Олесе свернуть за угол и остановиться. Мое повеление было исполнено, и, бросив короткое «ждите», я вышел.

Палка тюкает об асфальт, «дипломат» тянет плечо, я иду, умело имитируя легкую хромоту, к первой парадной воскресшего из пучины воспоминаний дома. Цифры кодового замка мне вдогонку шепнул молодчина Витас. Открываю дверь подъезда, в нос лезет запашок кошачьей мочи. Около почтовых ящиков некто сердобольный поставил картонную коробку, на дне коробки котенок. Совсем маленький рыжий комочек, меньше месяца от роду. Котенку не выбраться из коробки и посему приходится писать на картон, который воняет нещадно.

Заглядевшись на котенка, спотыкаюсь о первую лестничную ступеньку. Дурной знак. Впрочем, я не верю знакам. Ни добрым, ни злым. Я материалист, как говорится – «до мозга костей».

Бегом, зажав палку под мышкой, на четвертый этаж. Ага, вот здесь жила Светлана, а за этой дубовой дверью творил Б., ныне покойный. Жму на кнопку звонка. Б., помнится, называл свою Музу «ранней пташкой», дескать – «всю жизнь она просыпается ровно в пять». На моих часах половина шестого с секундами. Будем надеяться, что жаворонок Муза Михайловна уж тридцать минут как на ногах.

Точно, на ногах! Слышу ее поступь за дверью, возню с запорами, скрип петель и вижу темный силуэт Музы Михайловны сквозь перечеркнутую цепочкой щель. Виноватая и доброжелательная улыбка давно на мне, бархатным голосом сообщаю: «Я, простите бога ради, брат вашего постояльца; в Питере я проездом, зашел проведать единоутробного, извините, что так рано; брат звонил с почты неделю тому назад, сказал ваш адрес, можно его увидеть?»

Объект терпеть не может распространяться о своей семье, о родителях, о родственниках. За годы общения он всего однажды случайно помянул какого-то двоюродного дядю и, опомнившись, замолк на полуслове. Хоть и знает прекрасно, что у нас на него подробнейшее дело, а все равно про родственников ни гугу, молчок. Бзик у него такой. На этом замечательном бзике я и строю свою работу. Я – брат. Разве он при вас не вспоминал меня добрым словом? Ах он такой-сякой...

Дверь закрывается перед моим сморщенным улыбкой носом, лязгает цепочка, и дверь нараспашку. Пред травмированным военным летчиком легко открываются многие двери и без лишних проволочек. Народ как был, так и остался простодушен и доверчив.

Она мало изменилась, я бы узнал ее в толпе. Глубже врылись морщины в кожу, до желтизны выцвели волосы, надломилась горбиком спина, а в остальном все та же Муза Михайловна, какой я ее запомнил.

Стоит ли подробно говорить о том, что (и почему) она меня не узнала? Пожалуй, не стоит.

Муза Михайловна, сделав скорбное лицо, зовет меня проходить в комнаты и достаточно складно излагает обстоятельства возникновения моего лжебрата (коего я про себя продолжаю именовать объектом), детали их совместного проживания под одним потолком и ошарашивает вестью о его внезапном исчезновении. Вся информация скомкана в единое длиннющее предложение, мелодекламация которого длится всю дорогу от входной двери до кабинета покойного Б., где ютился и работал спрятавшийся от мира объект.

Мирок писательского кабинета за те годы, что я здесь не был, остался почти прежним. Уберите со стены цветную фотографию Б., снимите десятки черно-белых коллективных фото выпускных классов, и слово «почти» можно вычеркивать. Раньше фотографии выпускников висели в соседней комнатушке их классного руководителя Музы Михайловны. Видимо, после кончины мужа вдова-учительница перебралась в его рабочий кабинет и уже за этим огромным двухтумбовым столом проверяла школьные сочинения. Места для тетрадей на столешнице достаточно, допотопная пишущая машинка совершенно не мешает, ежели присесть с торца. Судя по дате на последней в ряду школьных фотографий, крепкая старуха делилась добрым и вечным с подрастающим поколением вплоть до начала третьего тысячелетия.

Во вступительном предложении Муза Михайловна оговорилась о какой-то РАБОТЕ моего лжебратишки, когда же мы вошли в кабинет, целиком сосредоточилась на его исчезновении. Я стоял напротив бабушки Музы и, будто смотрясь в кривое зеркало, копировал меняющиеся от скорбного до оптимистического выражения ее старушечьего лица и молча слушал. Понимал – перебивать бесполезно, нужно дождаться словесного отлива, не забыть отыграть собственную роль шокированного родственника и только потом бабусю брать в оборот на предмет интересующей меня информации.

Гримасничая в унисон с Музой Михайловной, краешком глаза я примечал следы, оставленные после ухода объектом. Чемодан объекта прислонился сбоку к валику потертого кожаного дивана. Чемодан – это неинтересно. Гораздо интереснее ручка «Паркер» с золотым пером на столешнице около пишущей машинки и стопка чистых бумажных листов стандартного формата. Понадобился минимум дедукции, чтобы понять – объект занимался маранием бумаги. Вряд ли ручкой с золотым пером. «Паркер» лег на стол специально для Музы Михайловны, как символ истинной принадлежности к клану пишущих. Сомневаюсь, чтобы вдова советского писателя оценила преимущества портативных компьютеров, а дробь мужниной печатной машинки, безусловно, звучала для нее слаще классической музыки...

Чаю? Да, спасибо... Ой, я ботинки не снял. Спасибо! Спасибо большое. Да-да, конечно, сяду, вы не волнуйтесь. И я тоже постараюсь успокоиться. Конечно, конечно, подожду, пока чайник вскипит, конечно, ступайте, со мной все в порядке, у меня с собой валидол...

Уф!.. Наконец-то тайм-аут. Наконец могу расслабить лицевые мышцы и спокойно в одиночестве осмотреться уже не краешком глаза,а обоими внимательными глазами... Нет, рано! Шарканье тапочек сигнализирует об изменении маршрута хозяйки. Старушка возвращается, не дойдя до плиты, и мне приходится снова морщить лоб, изображая тревожную озабоченность.

Муза Михайловна воротилась, чтобы сказать про книжку. Мой пропавший лжебратик подарил ей сборник собственной прозы. На «заднице» книжки имел место быть фотопортрет автора. Муза вернулась сообщить – в настоящее время книга находится в милиции. Работники правоохранительных органов тиражируют портрет пропавшего, все будет хорошо, нечего волноваться, его найдут, обязательно найдут.

Чего-то похожего я и ожидал. Единственное утешение – та книжонка (тоненькая, почти брошюрка) издана под псевдонимом. Я, между прочим, вообще был против ее издания, но стоявшие выше меня на крутых уступах иерархической пирамиды решили иначе, решили потешить тщеславие объекта печатным пряником и распорядились: «В печать!»

Кстати, беллетристику объект, на мой взгляд и вкус, накропал презабавнейшую. Сборник рассказов. Точнее – рассказиков, коротких и лаконичных. Особенно мне приглянулась наглость размером в полстранички, озаглавленная «Гелла» и подписанная двумя авторскими фамилиями через дефис: Булгаков– ... Под троеточием я разумею псевдоним объекта, который остерегусь лишний раз поминать всуе, извините.

Всем известно, что Михаил Афанасьевич не завершил роман о Мастере. В частности, осталась недоработанной линия Геллы. Куда и как подевалась единственная приближенная к Воланду нечисть женского пола, дописал наш шалун. При этом сей литтеррорист не добавил от себя ни одной фразы, ни единого слова. Сфабриковал рассказик, вычленяя из булгаковского текста отдельные предложения и словосочетания. Выстроил нечто логически обоснованное и оригинальное, позаимствовав из монолита «Мастера» отдельные строительные элементы. Отсюда и соавторство с классиком, как подзаголовок рассказа. А почему бы и нет? Существует же «Кармен-сюита», подписанная Бизе—Щедрин, правда? Если Щедрину позволительно тревожить прах Великих, то по какой причине и объекту не уподобиться... Стоп! Допускаю принципиальную ошибку – сравниваю объект с кем-то другим, а его нельзя ни с кем сравнивать, он уникален, гад! Великий компилятор, мать его в лоб!..

Входную дверь Муза Михайловна распахнула передо мной в пять часов тридцать минут, а захлопнулась за моей спиной та же дверь в семь с двумя нулями. Я опух от чая, замучил мышцы лица гримасами, но зато вытянул из бабушки даже больше того, на что рассчитывал, сумел воссоздать полную последовательность событий, разложить факты и фактики по полочкам и пронумеровать эти полки. Вот что у меня получилось:

1. Объект узнает из хмельной трепотни у костра о существовании писателя-поэта Б. (Источник информации – я, грешный.)

2. Зная фамилию члена Союза советских писателей, объект наводит справки и выясняет факт кончины Б., а также точный адрес вдовы. (Еще до побега.)

3. Объект является к вдове под видом шапочного знакомого Б., некогда встречавшегося с покойным в разнообразных редакторских коридорах толстых журналов. (Опять же спекулирует полученной от меня информацией).

4. В качестве вещественного доказательства легенды объект предъявил Музе Михайловне книжку с собственной авторской фотографией (хитер, сволочь!).
1 2 3 4 5 ... 8 >>