Михаил Георгиевич Зайцев
Белый Ворон

Второй автоматчик с маской вместо лица, ворвавшись в гостиную, в точности повторил маневр своего двойника в авангарде, с той лишь разницей, что отскочил в другую сторону и взял на мушку меня.

Третий омоновец вбежал в комнату и ударом ноги опрокинул стол. Четвертый налетел на Захара, сбил его со стула, упал сверху. Пятый вышиб стул из-под меня. Шестой поймал меня за волосы. Седьмой выкрутил мне руки за спину и защелкнул наручники на запястьях.

Исполнители маски-шоу уложились секунд в тридцать, но было бы враньем сказать, что я «и глазом моргнуть не успел». Успел я и моргнуть ошалело, успел и подумать о многом, пока бравые омоновцы штурмовали санаторный люкс.

Первая мысль, посетившая мою седую голову, была, как водится, самой глупой и эгоистичной. Операцию захвата я связал с инцидентом в электричке и двумя искалеченными хулиганами. К чести своей, могу похвастаться – первую мысль мозг мгновенно отбраковал. Если бы возмездие настигало правонарушителей с подобной стремительностью, то преступность в нашей стране была бы давным-давно побеждена окончательно и бесповоротно. Таким образом, первая мысль не удостоилась дальнейшего обдумывания, однако изрядно повлияла на мое поведение. Зная о том, что совесть моя перед правосудием нечиста, я не стал ни сопротивляться, ни возмущаться. Покорно отдался стихии штурма. Безропотно позволил себя скрутить и сковать наручниками.

Вторая мысль вспышкой прояснила смущенное сознание и обескураженный разум в тот момент, когда завалили Захара «Ну разумеется! – думал я. – Ну, конечно! Конечно, омоновцы явились брать Захара! Уголовника, зека Захара, кого ж еще? Почем я знаю, что на нем «висит»? Захара, наверное, «пасли», «довели» до санатория и ждали удобного момента для начала операции. Толик поперся в буфет, открыл дверь и тут…».

И тут меня посетила третья мысля. Я ничего по большому счету не знаю о сегодняшнем бытии Захара Смирнова, но по такому же большому счету и про Толика я ни фига не знаю, кроме того, что он вроде как коммерсант. А вдруг менты явились за Толиком Ивановым? Могло такое быть? Вполне!

Третья мысль оказалась последней. Когда меня схватили за волосы, я думал лишь о том, сдерут с меня скальп живьем или обойдется и волосяные луковицы выдержат паровозную тягу железного омоновского хвата. Резюмировать триаду посетивших меня мыслей во время оперативного штурма санаторного люкса вкратце можно следующим образом: явились не за мной, я просто-напросто угодил под горячую руку. Но нужно вести себя как можно более скромно, ибо есть что скрывать от подмосковной милиции. Повезет – меня скоро отпустят. Последние десять лет, по крайней мере, я лично к делам и господина Смирнова, и господина Иванова никакого касательства не имею. А что они были за фрукты в годы оно, извольте, расскажу без утайки. Законопослушные были ребята до тошноты, как и я сам. Между прочим, я и сейчас ангел безгрешный, ежели забыть о налоговой полиции и нелепой утренней драке в вагоне электрички.

– На выход! Двигай! – Омоновец, что держал меня за волосы, потянул за собой. Краем глаза я заметил, как другой омоновец подбирает с полу мою голубую спортивную сумку, а еще один человек в жилете из брони переводит скованного стальными браслетами Захара из положения лежа в положение буквы Г.

Нас с Захаром вывели из номера двадцать пять в коридор второго этажа и погнали к черной лестнице. Идти пришлось согнувшись в три погибели. Выпрямиться, оглянуться по сторонам конвоиры не позволяли. Да и не шли мы, строго говоря, а бежали, семенили трусцой. И про то, что гонят нас по черной лестнице, я догадался только благодаря природной смекалке – уж очень на лестнице было темно и грязно.

Запасная лестница имела выход, наверное, на нечто типа хозяйственного дворика с тылу санаторного здания. Едва меня выволокли на улицу и едва я увидел собственную тень на потрескавшемся асфальте, в нос ударили запахи скисшей капусты, солярки и гнилого мяса. Помимо собственной тени, я умудрился заметить впереди пару заплетающихся ног в угольно-черных брюках и догадался, что догоняю Толика, который в том же положении, что и я, то есть, согнутый пополам, трусит под опекой суровых конвоиров. Потом тень моя исчезла, растворилась в теневом пятне более внушительных размеров, я уткнулся коленями в железные ступеньки и сообразил, что ступеньки эти ведут в салон допотопного автобуса Львовского автозавода. Получив ощутимый удар по заднице, я кое-как забрался в автобус и с чужой помощью упал в проходе. Сзади заматерились. Сначала незнакомый голос матерился по-хозяйски, затем знакомый голос Захара матюгнулся сдавленно и злобно. Удар твердого по мягкому. Что-то упало. Не иначе Захар. Хлопнули автоматические автобусные двери, чихнул и затарахтел мотор. Автобус тронулся с места, и я осмелился приподнять голову.

Мы, трое, Толик, Захар и я, лежали на полу в узком проходе между автобусных сидений. Рифленые подошвы дорогих Толиных ботинок совсем рядом, руку протяни и дотронешься до них. Но и у меня, и у Толика руки скованы наручниками за спиной. Конечно, и Захар в том же положении. Я его не вижу, однако чувствую, как он ворочается сзади за мной. Омоновцы кто уже сел в пассажирские кресла, а кто еще усаживается. В позах сидящих бойцов и в движениях рассаживающихся сквозит небрежная расслабленность победителя-легкоатлета после рекордного забега на короткую дистанцию. Ребятишкам в масках есть чем гордиться. Нас повязали, вывели и ткнули носами в грязь на круг минут за семь, плюс-минус тридцать секунд. Оперативно сработали оперативники, ничего не скажешь.

– Пидор, харю опусти! – громко скомандовал кто-то, недоступный моему глазу.

Пидор – это, безусловно, я, по мнению бравого милиционера. Штаны белые, волосы длинные, «харя» без прыщей и угрей, как у дружков-омоновцев. Короче, не такой я мужик, как все, не свойский, выродок, пидор.

– Харю опусти, кому сказано!

Тыкаюсь лбом в замусоренный пол, в висках перестук, во рту тошнота, мышцы выкрученных рук мелко трясутся. Начинается отходняк. Стресс перерождается в общее недомогание взбаламученного психикой организма. Нормальная реакция обычного человеческого естества на нестандартную ситуацию. Из нас, троих пленников, сейчас, наверное, проще всего Захару. У Захара, думается мне, самый богатый опыт общения с ментами. Опыт и привычка – узда и шпоры для нервной системы и прочих систем жизнедеятельности.

С полчаса автобус катил по относительно ровной дороге. Омоновцы лениво переговаривались между собой, травили старые анекдоты и строили планы относительно сегодняшнего вечера. Я так понял, что большинство бойцов собираются вечером в ресторане кутить. «Откуда у нашей рабоче-крестьянской милиции берутся деньги на кабаки?» – успел удивиться я перед тем, как автобус круто свернул с накатанного пути и запрыгал по колдобинам. Меня подбросило вверх, швырнуло на бок, едва не перевернуло на спину, свалило обратно на живот и снова подкинуло кверху. Пытка колдобинами продолжалась минут пятнадцать. До того как автобус остановился, я дважды очень больно ударился одной и той же коленкой об пол, расшиб локоть и так приложился щекой о металлическую подпорку пассажирского сиденья, что потемнело в глазах. Однако всему приходит конец, закончились и мои дорожные муки. Допотопный гроб на колесах подпрыгнул в последний раз и замер. – Вставайте, козлы, приехали! – заорал прямо в ухо звонкий, мальчишеский голос.

Курносый омоновец, успевший за время отъезда из санатория, как и многие его коллеги, снять бронежилет и маску, привычно схватил меня за волосы. Я взвыл, кое-как встал на колени, а потом и на ноги.

– Пошел! – Будто коня за гриву, мальчишка в сером потянул меня к выходу из автобуса. Едва за ним поспевая, я чуть не упал, спускаясь по неудобным автобусным ступенькам. Но не упал, удержал равновесие, спрыгнул вниз, на траву. Конвоир отпустил волосы, и я наконец-то получил возможность выпрямиться во весь рост. Выпрямился, заработал пинок ногой в спину, широко шагнул и опять сумел удержать равновесие. Оглянулся. Из автобуса двое плечистых, вихрастых ребятишек вытягивали спиной вперед изрядно перепачканного Толика. Анатолий мычал что-то невразумительное, членораздельно выражаться ему мешал красный галстук, кляпом засунутый в рот. Мой третий старый друг – Захар покинул автобус раньше всех и сидел на корточках в трех метрах слева. Убедившись, что не одинок и пленников по-прежнему сгоняют в одну кучу, я более внимательно осмотрелся по сторонам.

Автобус стоял на краю лесной поляны, поросшей сочной зеленой травой. Совсем рядом пролегла разбитая песчаная дорожка. Протекторы автобусных колес оставили на ней свежие, отчетливые следы. Других автомобильных следов на узкой лесной дорожке не наблюдалось. Омоновский транспорт свернул с дорожного песка, и далее песок этот был ровен и чист. Куда ни повернешь голову, везде деревья. Где дальше, где ближе. Где сосны, где березы. С высоты птичьего полета зеленая плешка поляны посреди леса должна казаться почти идеальным кругом, перечеркнутым тонкой желтой линией песчаного тракта.

– Кто кого ждать должен? Мы их или они нас? – С этим странным вопросом из автобуса вылез очередной омоновец. – А ну как они вообще не приедут, чего делать будем?

– Приедут, еще не время, еще пять минут до срока. Я с ними по рации связывался, когда этих брать собирались, время обкашляли, – ответил курносый милиционер, тот, что тягал меня за волосы, мимоходом взглянув на циферблат дешевых блестящих часов, украшавших его левое запястье.

Вокруг нас, пленников, топтали траву девять милицейских бойцов, я сосчитал. Трое служивых вышли прогуляться просто так, без оружия, остальные шестеро, вооруженные короткоствольными автоматами, зорко приглядывали за мной и моими товарищами по несчастью. Плюс к этим девяти не пожелали покинуть автобус еще человека три и шофер.

Я недоумевал, почему вместо ментовского обезьянника нас привезли в лес, но задавать вопросы, а тем более качать права поостерегся. Никто ничего не ответит, ежу понятно. В лучшем случае в ответ получишь сапогом в живот, в худшем – ударят чуть пониже. Мелькнула и тут же была забыта мыслишка-версия, что вокруг не настоящие менты, а переодетые в омоновцев бандиты. Нет, нас арестовали самые настоящие мусора подмосковного розлива, без вариантов. Отечественных ментов, когда они в куче, трудно спутать с представителями иных социальных прослоек, как невозможно спутать собаку с кошкой.

Близость леса и неопределенность положения спровоцировали мысли о побеге. Идиотские, безумные мысли, но ведь и ситуация идиотская! Хотел я этого или нет, в памяти всплывали кинокадры старых советских кинофильмов про партизан, расстрелянных в лесу, и современные видеосъемки «прогрессивных» тележурналистов про милицейский беспредел. Объективно побег был невозможен – на руках пленников стальные браслеты, в руках у конвоиров скорострельное оружие, однако запретить всклокоченному разуму мечтать я не мог. Вот если бы да кабы не было наручников и мусорки решили, как злодеи в индийском кино, забить невольников голыми руками и обутыми ногами, вот тогда бы я себя показал, тогда бы я выложился, тогда бы мы пободались. А учитывая, что я не одинок, учитывая, что рядом двое старых дружков, черт его знает, может, и одолели бы мы, униженные и оскорбленные, надменного противника при раскладе трое против тринадцати. В конце восьмидесятых, на пике спортивной формы, я, было дело, схлестнулся в принципиальном спарринге с четырьмя каратистами с черными поясами. Мне, помнится, здорово перепало, заработал трещину в ребре, шрам за ухом, лишился зуба и месяц без стона не мог наступать на левую ногу. Однако же каратистов (очень нехилых, заметим в скобках, каратистов) я разделал подчистую. Да, из спортивного зала я практически полз в раздевалку после того памятного боя в полный контакт. Я полз, а каратистов выносили. Сегодня я, конечно же, далек от пика совершенства спортивной формы, но и ребята омоновцы пожиже будут тех, былых, черных поясов.

Короче, имей я свободные руки и не имей менты оружия, я бы мог поднатужиться и взять на себя четверых омоновцев. Мне бы, само собой, крепко досталось, но я бы потом смог уползти в лес, а они вряд ли. Еще четверых мог уложить Захар. Какой ценой – особый вопрос, однако Захар бы сдюжил. Бывалоча, Захар и Толика делал в спортивном поединке, а уж Толик с его слоновьей массой и фантастической нечувствительностью к боли вполне способен расшвырять оставшихся пятерых мусорков и остаться на ногах. В восьмидесятых Толик умел держать любой удар, случалось, об его бочкообразный корпус ученики отшибали кулаки и выбивали пальцы. В восьмидесятые Анатолия можно было победить в схватке исключительно «поймав на залом»… Как раз «на залом», наверное, и поймали его омоновцы, когда «новый русский» Толик выходил из номера люкс в буфет… А может быть, вовсе и не «на залом» они его поймали? Может быть, менты поймали большое тело Анатолия Иванова «на мушку» короткоствольных автоматов, и он сам покорно дал сковать свои толстые запястья наручниками за спиной?.. Как и я, чуть позже, как и Захар…

По-настоящему широко боевые искусства Востока перешагнули через стены буддийских монастырей и растворились в народных массах в тот исторический период, когда на смену тренированному кулаку, мечу и алебарде пришли револьвер, винтовка и пулемет. Секреты мордобоя голыми руками, а заодно и искусство фехтования мгновенно упали в цене. Пулям безразлично, сколько лет ты закалял свой дух и тело. Пуля из самого закаленного тела гарантированно вышибет самый просветленный дух.

– Едут! – Радостный крик голосистого милиционера вывел меня из состояния сосредоточенной задумчивости. – Слышь, Кузьма? Едут! Слышь? Мотор гудит!

– Слышу, не ори! – На обращение «Кузьма» откликнулся тот курносый омоновец, что таскал меня за волосы. – Вещички их где?

– Ща сделаем… – Голосистый мент спешно полез в автобус и через несколько секунд вернулся, держа в одной руке голубую спортивную сумку, а в другой «дипломат» крокодиловой кожи и черный пиджак, схожий размерами с подростковым демисезонным пальто. Сумка – моя. Пиджак и «дипломат» – вещички Толика Иванова, чьи ж еще?

Между тем и я, наконец, расслышал механическую песню моторов. Невидимые пока автомобили преодолевали лесной океан по фарватеру плохо приспособленной для быстрой езды песчаной лесной дорожки. Милицейский автобус приехал на поляну с севера, машины двигались с юга.

Самое страшное на этом свете – ожидание. Да и на том свете тоже грешники мучаются, томятся в ожидании страшного суда. Но я-то безгрешен, черт меня побери! Безгрешен я перед теми, кто сейчас едет по лесу, распугивая шумом моторов юрких лесных пташек. Мордастый из электрички со сломанным пальцем и его дружок с порванной щекой не похожи на родственников всесильного крестного отца, который поставил на уши ментов и велел привезти к нему на расправу, в лесную глушь, жестокого обидчика наследников мафиозного трона. Иных сценариев разыгрывающейся драмы со мной в главной роли я сочинить не мог. «Нет! – думал я. – Нет, весь сыр-бор затеяли не про мою честь. Я здесь человек случайный, сейчас меня отпустят или… Или я пострадаю за то, что дружил когда-то с Толиком, приятельствовал с Захаром. Те, которые сейчас приедут, начнут сводить счеты с «новым русским» или с уголовником, и меня заодно… Что? Расстреляют? Походя пришьют ни за что?.. А почему бы и нет? Кто я, собственно, такой, чтобы брать в голову мои проблемы? Попался под горячую руку, не повезло, извини, парень, но…»

От невеселых мыслей отвлек крик Захара:

– Менты позорные!! Что за цирк, в натуре?! Я адвоката требую, я…

Короткая очередь оборвала вопль за спиной слева. Резко оглянувшись, я успел увидеть, как только что истерично требовавший адвоката Захар подпрыгнул, спасаясь о пуль, срезавших траву в сантиметре от его грязных сандалий.

– Едальники им залепите, чтоб не орали! – распорядился омоновец Кузьма. – И если чего, только по ногам палите. Их живьем заказывали, всех троих.

– Кузьмин, может, ходули им повяжем, и всех делов, а? – предложил мент, только что стрелявший из автомата.

– Я грузчиком не нанимался, – ответил Кузьмин по прозвищу Кузьма. – Я их связанных таскать не буду.

– А если чего, и ходули им прострелим, один черт придется нести, – не унимался стрелок.

– Мудак ты, Колян! – рассердился Кузьма. – И я мудак. Какого хера они у нас ваще стоят? А ну, лечь, мудаки! А ну, харей в землю и ноги раскинули, быстро! И едальники! Едальники им залепите!

В спину уперся автоматный ствол, под коленку стукнул тяжелый каблук. Я упал. Вокруг завозились, затопали. Зашуршала трава. Я слышал, как упал, матюгнувшись, Захар, слышал, как уронили Толика. Еще раз коротко огрызнулся автомат, пугая строптивого Захара или несговорчивого Анатолия. Пахнущие оружейным маслом пальцы схватили меня за нос, запрокинули голову. Липкая, широкая лента лейкопластыря щедро обмоталась вокруг нижней трети черепа, залепив рот и перепутав без того взлохмаченные волосы на затылке.

Если окончательно сойти с ума, можно попробовать драться одними ногами. Плюс тычки головой, плюс толчки корпусом и плечами. Минус руки в наручниках за спиной. Можно попробовать спастись. Рецепт прост – делается яичница между ног близстоящего бойца, вскакиваешь, вырываешься из толчеи серых форменных тел и бегом, зигзагами к лесу, наперегонки с пулями, в погоню за смехотворно малой вероятностью победить в забеге со смертью. Однако пока стартовать рано. В голове, как склеенная кольцом магнитная лента, постоянно крутится подслушанная фраза Кузьмы: «Их живьем заказывали, всех троих… Их живьем заказывали…» Пока смерть только разминается где-то рядом, только готовится занять соседнюю беговую дорожку. И пока сохраняется хотя бы малейшая надежда на фальстарт, нужно беречь силы, уповая, что в последний момент добрый главный судья на небесах отменит марафон в преисподнюю.

Я не видел, как из лесного океана вынырнули на поляну автомобили неведомых «заказчиков». Но я слышал, как приглохли моторы, как щелкнули, открываясь, автомобильные дверцы и как зашуршала трава под ногами вновь прибывших.

– Вы чего стреляли, орлы? – спросил незнакомый голос. – На ворон охотились? Или наш заказ дырявите?

– Заказывали целыми, все целы. Все три рыла, – прогундосил в ответ Кузьма. – Деньгу привезли?

– Деньги-то мы привезли, как и договаривались, – продолжил сердиться незнакомец. – Но товар уж больно какой-то помятый да поцарапанный. Они стоять-то хоть смогут?

– Обижаете, – ухмыльнулся Кузьма. – Мы их лежа содержали, в аккурат чтоб не попадали ненароком и не попортились. Все кости на месте, одна к одной, зубья торчат, почки приподняты…

Я медленно-медленно вытянул шею, закатил глаза, попытался увидеть, с кем разговаривает Кузьма. Увидеть я сумел лишь летние мужские парусиновые туфли, краешек синих джинсов и пухлое дно цветастого целлофанового пакета, набитого чем-то сухим и ломким. Приехавший за нами человек стоял совсем рядом.

– Гони монету, земляк, – продолжал говорить Кузьма, пока я силился превратить глаза в перископы. – Разъезжаемся и забываем, что встречались.

– Ха-а… – засмеялся обладатель парусиновых туфель и синих джинсов. – Не земляк я тебе, дорогой, обознался ты. И не встречались мы никогда. На-кась, держи пакетик, в нем рубчики-рябчики мелочью, и заруби на носу – пакет этот ты в лесу нашел, когда грибы собирал. Да смотри, не забудь с начальством своим, как приедешь, находкой поделиться, грибник.

Пакет шурша проплыл над моей головой, перешел из рук заказчика в руку исполнителя.

– С погрузкой помочь? – Кузьма заметно повеселел. – Поможем! Парни, отгоняем этих в лимузины и делим деньгу! Поспешай, братва!

Целлофановый пакет, набитый деньгами, упал на траву рядом с моей головой. Кузьма нагнулся, зацепил меня одной рукой за волосы, другой за сомкнутые запястья и потянул вверх, чуть не сломав сразу обе руки. Я еле успевал переставлять ноги, конвоир почти бежал. Споткнись я случайно, травма плечевых суставов гарантирована.

Голова моталась из стороны в сторону. Перед глазами мелькнула фигура человека в парусиновых туфлях. Ничего выдающегося, обычный мужик в джинсах и футболке. Быстро приблизились еще две заурядные мужские фигуры возле распахнутой задней дверки автомобиля-иномарки. Краешком глаза отметил, что машин на дорожке стоит три штуки, краешком сознания сообразил, что каждого пленника ждет свой, персональный автомобиль. Кузьма впихнул меня на заднее сиденье «моего авто», я попытался сесть, мне это удалось, и только-только я собрался глубоко вздохнуть, перевести дух, как вдруг в нескольких сантиметрах от лица лязгнули желтые собачьи клыки.

– Фу, Альфа! Нельзя!

Я отшатнулся, долбанулся затылком о заднее стекло, уперся ногами в машинный пол и почувствовал дрожь в коленях.

На сиденье возле водителя, мордой ко мне, сидела южнорусская овчарка. Огромадный лохматый зверь с оскаленной пастью.

– Фу, тебе сказано! – Шофер за баранкой отвесил овчарке легкую оплеуху по морде. – Фу, Альфа! Нельзя.

– Не глянулся наш-то Альфе. – Слева ко мне на заднее сиденье влез один из мужиков, тех, что я приметил возле автомобиля.

– Эге, не глянулся. Этак с ней бывает. – С правого бока меня стиснул второй мужик. В руках у второго была моя голубая спортивная сумка.

– Жарко ей, притомилась, родная, – объяснил шофер. – Побегать хочется, зелень, солнышко, а вместо побегать надоть службу несть, вот она и возмущается, девочка… Сиди смирно, Альфа! Стеречь!

Шофер ласково потрепал собачку размером с теленка по загривку, повторил команду «Стеречь!» и показал на меня пальцем. Собака, наклонив косматую голову, осмотрела умными глазами мое лицо, и взгляд ее остановился на моей бритой шее. Собачка часто и шумно задышала, с высунутого из пасти розового языка потекли тягучие слюни, клыки, похожие на маленькие желтые кинжалы, влажно заблестели.

– Садись удобней, долго ехать… – доброжелательно посоветовал мне мужик, сидящий справа.

– Альфу не бойся, будешь сидеть смирно, не укусит, – заверил мужик слева. – Поехали, что ли? Разворачивайся, Игорь, поехали, вишь, передние тронулись. Ехай, не отставай…

Автомобиль дернулся, меня качнуло вперед, собака оскалилась, но, слава богу, кусать не пыталась, только показала, какие у нее темные пигментные пятна на деснах, и зарычала.

– Ряху ему закройте чем-нибудь, – велел шофер-собачник. – Чтоб Альфу не смущал. Действительно, чем-то он ей не глянулся, волнуется девочка.

– Жарко… – Мужик справа стянул с себя через голову белую футболку с короткими рукавами, остался сидеть обнаженным по пояс, а футболкой замотал мою голову. – От так, болезный… Мухи кусать не будут, и Альфочка не куснет, надеюсь…

Остро пахло мужским потом. Дышать было тяжело, и нестерпимо чесался нос. Однако ж езда в автомобиле по сравнению с автобусной перевозкой казалась просто раем.

Мужики всю дорогу молчали, Альфа успокоилась, успокоился и я, как это ни парадоксально. Я ждал чего-то… чего-то жуткого на лесной полянке в окружении омоновцев. Обошлось. Обращение не в пример милицейскому, терпимое. Лютой злобы в голосах и поступках «заказчиков» не обнаруживается. Правда, и уважения ко мне проявляют не более чем к перевозимой с места на место мебели. И собака, если совсем откровенно, вышибает из башки все отчаянные мыслишки о побеге и сопротивлении надежнее любого автомата.

Пока ехали, я вспоминал диалог омоновца Кузьмы и человека с мешком денег. Из их разговоров я понял, что заказали нас троих. Похоже, все прежние мои надежды и страхи не стоили и ломаного гроша. Значит, разгадка нашего похищения затаилась где-то во второй половине восьмидесятых годов двадцатого столетия, и «нечаянная» встреча в санатории – лишь прелюдия, причем тщательно спланированная и дорогостоящая прелюдия к… к черт его знает чему… Хотя как раз черт-то, наверное, знает разгадку происходящего. Рогатый драматург со времен Адама поднаторел на провокациях грехов человеческих.

Слепой и безгласный, слушая дыхание пса и чувствуя, как собаке хочется найти повод вцепиться мне в глотку, я углубился в воспоминания.

Толик, я и Захар. Восьмидесятые годы. СССР. Восточные единоборства. Тренировки, тренерство, спортивные спарринги, драки на улице. Ни я, ни Толик, ни Захар никого в уличных драках не убивали. Я вообще на улицах дрался исключительно до знакомства с Захаром и Анатолием. Пять или шесть раз я ходил драться, ходил искать приключения в парк, что поблизости от метро «Войковская», и было это, то ли в восемьдесят третьем, то ли еще раньше. Я тогда тренировался у Биня. Бинь – вьетнамский студент, постигавший азы журналистики в МГУ. Он стал моим первым учителем кунгфу. Позже, тренируясь у Вана, студеоза-китайца вгиковца, я приучился произносить слово «кунгфу» на правильный китайский манер – «гунфу» (причем буква «г» выговаривается мягко, как ее произносят наши донские казаки).

До знакомства с Бинем я успел получить желтый пояс в подпольной школе карате и походить на тренировки по рукопашному бою. В карате мне нравились философские аспекты и восточная экзотика. Не нравилось мне то, что разучиваемые до опупения связки, стойки и передвижения практически невозможно применить в чистом виде во время спарринга. Смотришь, как каратеки тренируются – душа поет, до чего все красиво, а выйдут на татами биться – куда чего девалось? Скачут, как козлы горные…

В рукопашном бое конкретно меня не устроила другая крайность. Все по делу, все, чему учат в зале, применимо на улице, вот только вместо философской подоплеки сплошные гематомы на голенях да разговоры о никчемности прочих боевых систем.

В общем, я хотел, как говорится, и рыбку съесть, и задницу не покорябать. Хотелось научиться реально драться и одновременно хотелось проникнуться почти религиозным духом настоящих единоборств. Я суетился, бегал по Москве, искал Мастера, и я его нашел. Я нашел Биня. Особая история, как мы познакомились. Очень долго можно рассказывать, как я постигал азы гунфу. Зато крайне короток рассказ про то, как он прекратил меня учить – в гости к Биню приехал дядя из Вьетнама, и его чуть кондрашка не стукнул, когда он узнал, что племянник показывает какому-то русскому парню приемы, их семейные секреты – приемы и методики, передаваемые из поколения в поколение, от отца к сыну, от старшего брата к младшему. На мое счастье, Бинь был прозападным вьетнамцем и до приезда строгого дядьки учил меня драться в обмен на пригласительные билеты на просмотры в Дом кино («Дом вино», как его еще называют) и прочие дефицитные в то время культурно-богемные мероприятия. Еще он был бабником, а вокруг меня вечно крутились «девочки из общества»… Но речь не об этом. Бинь определил опытным узким глазом, что из всего многообразия стилей и направлений гунфу мне больше всего подходят «птичьи стили». Для стиля Тигра я недостаточно крепок. Для стиля Бонзы – стиля «буддийского монаха» – я недостаточно быстрый. Для стиля Дракона мне не хватает прыгучести.

Бинь всего лишь год учил меня махать руками, как крыльями, и бить когтями-пальцами по нервным сплетениям и болевым точкам, а по прошествии года сказал, пора, дескать, устроить мне экзамен. Пять или шесть раз мы с Бинем темными вечерами в хорошую погоду прогуливались по задворкам парка близ метро «Войковская». Каждый раз к нам, мирно гуляющим, кто-то прикалывался, и случалась банальная уличная драка. В те годы мы не боялись напороться на пистолет или нож. На нас наезжали «почесать кулаки», и мы охотно соглашались «на махач». Как здорово выразился один мой друг, тоскуя по безвозвратно ушедшим временам Союза: «Хорошо было, дадут по морде и даже между ног не треснут». Были, конечно, были, мрачные исключения из тогдашнего щадящего кодекса уличных хулиганств, и я с ними сталкивался, но все поездки на «Войковскую» обошлись без смертоубийства. Если я кому чего и сломал или раздробил, так только в ответ на ярко выраженную агрессию. И калечил превосходящего числом агрессора более косметически, чем с ущербом для здоровья. Как сегодняшних пацанов в электричке. В темных закоулках парка я ощущал себя этаким благородным мстителем Зорро или, говоря грубо, тем самым болтом с резьбой, на который, рано или поздно напарывается всякая хитрая задница.

Расставшись с Бинем и обретя нового тренера – китайца Вана, я больше не выходил на улицу драться. Случались всякие пустяки по дороге вечером домой, но пустяки, и пустяки совершенно случайные. Я целиком и полностью прописался в спортзалах и спарринговал с такими же, как и сам, долбанутыми на Востоке «мастерами». В спортивных залах тоже случались нешуточные поединки. Особенно когда принцип пер на принцип. Я уже вспоминал свой «махач» с четырьмя каратистами. Дурак молодой, я взбеленился, когда пришел в свой родной зал на очередную тренировку, а там занимается секция карате. Выживать друг друга из залов в те времена было обычной практикой. Самозванцев от единоборств, наживавшихся на ажиотажном интересе трудящихся к боевым искусствам, было величайшее множество. С самозванцами боролись примитивно просто – вызывали на поединок и били морду на глазах у учеников. В моем случае каратисты отнюдь не были самозванцами, просто им удалось «перекупить зал», предложить директору школы, хозяину спортзала, большую сумму, чем тот получал с меня, за что я очень на конкурентов обиделся, и мы славно «поработали»…

Между прочим, с теми каратеками я где-то через год снова встретился, и мы лихо отметили нашу встречу в пивняке. Мы всегда с единоборцами-единомышленниками если и вышибали друг дружке зубы, то по взаимному согласию. И я вышибал, и мне вышибали, пока я, следуя прощальным советам Биня, вырабатывал индивидуальную манеру боя методом проб и ошибок, спарринговал на каждой тренировке с кем ни попадя. Как-то я прикинул, сколько тренировочных боев на моем счету, получилась громадная цифра со многими нулями. До сих пор цифра эта нет-нет да и напомнит о себе ноющей болью в травмированной много-много лет назад коленке или еще каким мелким дискомфортом опорно-двигательного аппарата.

А когда я сам тренировал, так, можно сказать, кипятком под себя писал, чтоб, не дай бог, кто-нибудь у меня на тренировке сделал себе бо-бо. Пресловутую справку о здоровье, «форму 9», требовал со своих учеников прежде всего. Не знаю, как сейчас, но по советским законам тренер нес ответственность за ученика-подростка, например, пока тот не вернется с тренировки домой. Мальчик вышел из зала, попал под машину, и привет – тренера сажают за то, что не углядел у ученика несуществующую травму, по вине которой тот перепутал красный светофорный свет с зеленым…

<< 1 2 3 4 5 6 >>