Нина Васина
Правило крысолова

Перспектива остаться в квартире одной с половозрелым шимпанзе меня не очень обрадовала, я заверила Ханну, что не заинтересована в дальнейшем его проживании у меня и не имею совершенно никаких творческих наработок насчет обезьяны, даже такой сексуально неотразимой. Тогда, отпуская шуточки по поводу половых органов шимпанзе и своего супруга, Ханна позвонила по телефону, указанному на ошейнике обезьяны, и через сорок минут его забрал красный от радости и волнения мужчина кавказской национальности.

– Я попрошу выделить мне работника в помощь, – пожаловался Ладушкин. – Очень много людей вертелось вокруг этой женщины. Если имеешь какие-нибудь соображения по поводу врагов семьи Латовых или лиц, им угрожающих, то сейчас самое время об этом заявить.

Я пожала плечами.

Мы вышли из квартиры, потом я вспомнила, что не закрыла балконную дверь. Ладушкин, чертыхаясь, возился с замками и ждал меня на лестнице.

– Эта самая посылка с яблоками, которая первая, – уточняет он, зловеще ткнув в меня указательным пальцем, – пришла не на адрес, где прописаны дети! А?

– Что – а? Почему вы так со мной разговариваете? То на «ты», то на «вы»? Кричите, тычете пальцем, акаете? Давайте договоримся, Николай Иванович, если вам удобно, зовите меня на «ты», но без раздражения.

– Это у меня профессиональное, – объясняет Ладушкин, извиняясь и спускаясь по ступенькам. – Я когда чего-то не понимаю, я раздражаюсь. А когда я раздражаюсь, начинаю злиться. А когда я начинаю злиться, у меня лучше работает аналитический аппарат.

– Хорошо, – киваю я, принимая извинения. – Мне тоже очень странно, почему посылка детям пришла на адрес соседки.

– Тебе странно? – подозрительно ласково спрашивает Ладушкин. – На сколько номеров буфер телефона? – Он кивает на мою сумку.

– На десять, – настораживаюсь я.

– Дай сюда.

– Не дам. – Я прячу сумку за спину. Мы останавливаемся. Я – на две ступеньки выше. – Пока не скажете зачем, не дам.

– Я хочу узнать, звонила ли ты бабушке, пока я, как дурак, снимал дверь в ванной.

– Бабушке?

– Ну да, договориться о содержимом посылки.

С чистым сердцем я отдаю Ладушкину телефон. Показываю, какие кнопки нажать, чтобы посмотреть номера последних исходящих и входящих звонков.

– Не звонила, – задумчиво бормочет он, протягивая мне телефон. – Значит, заранее договорились.

– Да почему вы думаете, что нам нужно было договариваться? – повышаю я голос.

– Это элементарно. К твоей тетке ходил целый взвод мужиков. И для конспирации мужики звонили в дверь соседки. Очень удобно: входят в соседскую квартиру, перелезают через балкон, а если вдруг начинается банальный анекдот с внезапным возвращением мужа, лезут обратно. А когда соседки не было, я думаю, Латова просто пользовалась ее квартирой. Вот у меня записано: Григорий Павлович, который настолько же презентабельный, насколько и тучный. Он не перелезал в квартиру Латовой через балкон. Думаю, его твоя тетка радовала своим грешным телом в квартире соседки.

– При чем здесь посылка?

– Адрес! – многозначительно потрясает блокнотом Ладушкин. – Приходящие ловеласы знали номер квартиры соседки, они звонили в дверь с номером двадцать четыре! Но не добрая Мэри Эн! Ей-то зачем присылать посылку в соседнюю квартиру?! – Инспектор с торжествующим видом наблюдает мою растерянность и переходит на официальный тон: – Инга Викторовна, сознайтесь, что в этих посылках?

– А зачем Мэри присылать вторую такую же в квартиру бывшей жены Латова? – Это я пытаюсь отвлечь внимание Ладушкина.

– Насколько я понял, ваша тетушка Ханна спрятала детей так, что уже несколько лет их никто не видел. Логично предположить, что некто, – Ладушкин опять потрясает блокнотом, намекая, что этот «некто» точно принадлежит к клану поклонников Ханны, – решил передать что-то детям и посылает две посылки. Одну – на адрес, который ему известен как адрес Ханны. Другую – на старый адрес мужа Ханны, Латова. Почем вы знаете, может, бывшая жена Латова и прячет у себя детей? По крайней мере, мальчика. Она особа решительная, пробивная, а вдруг этот мальчик уже у нее?

В этот момент я вдруг осознала, что было во второй посылке. Как-то так получилось, что до этого момента я не думала, что там может быть. И сейчас, начав падать сверху на Ладушкина (потому что от одной только мысли, что там должно быть, мои ноги подкосились), я простонала: «Голова!»

Ладушкин подхватил меня, не удивившись. Он закинул мое обмякшее тело через плечо, и оно, это плечо, вдавилось в желудок железобетонной сваей. Спустился на один пролет, посадил меня на подоконник и похлопал по щекам. Вверх поднимались мужчина и женщина. Женщина посмотрела участливо, а мужчина постарался быстрее прошмыгнуть мимо.

– Голова? – поинтересовался инспектор, когда я стала хватать его за руку, пока мое лицо не пострадало до степени необходимости применения примочек и косметики.

– Да, голова. – Я сжалась, заметив взгляд, которым инспектор отдела убийств окинул меня с головы до пояса: помесь жалости и брезгливого снисхождения.

– Что – голова?

– Голова болит! – Я повысила голос.

– Ты, Инга Викторовна, с обмороками не переусердствуй. – Инспектор протянул мне сумку, я обхватила ее и прижала к себе. – Не бери пример с мамы, это не тот случай, когда надо брать пример с родителей! – Он помахал рукой и стал спускаться вниз.

– Не ваше дело, – огрызнулась я. – Обмороки – это личное дело каждого! – Я вскочила и перегнулась через перила.

Ладушкин услышал мое движение и еще раз помахал рукой, не глядя.

– Отдайте ключи!

– Какие ключи? – Теперь ему пришлось поднять лицо вверх.

– От квартиры. Если вы больше не будете устраивать в ней санаторий для оперуполномоченных вашего отделения, отдайте ключи!

– Зачем вам ключи?

Нет, это уже смешно. То ли от пренебрежения ко мне, то ли от раздражения, но инспектор никак не определится, как ко мне обращаться – в единственном числе или во множественном! Надо успокоиться и попробовать тоже изобразить на лице что-то вроде отрешенности. Этакую помесь наивности и утомленного раздражения.

– Николай Иванович, вы же слышали, теперь это квартира детей.

– Пока идет следствие… – начал было Ладушкин, раздумывая, не подняться ли ко мне. Вероятно, он полагал, что я лучше усваиваю информацию в непосредственной близости. За эти два дня я даже привыкла к его запаху изо рта.

– Следствие, судя по вашей манере его вести, – перебила я инспектора и начала спускаться к нему, – может длиться бесконечно долго. И я не собираюсь вам чинить препятствия. В машине с телами… – Тут я, конечно, слегка сбилась, но достаточно быстро овладела собой. – С телами Латовых были обнаружены их личные вещи? Ну, сумочка Ханны с документами, и у Латова что-то должно быть.

– Да, – неуверенно ответил Ладушкин, подозрительно всматриваясь вверх, в мое приближающееся лицо. – Была сумочка с документами у Латовой и папка у ее мужа.

– Значит, там были, как минимум, два комплекта ключей.

– Ну и что?

– Возьмите себе один из них, пока идет следствие. А эти отдайте мне. – Я бесцеремонно выдернула из его рук ключи. – Ведь вы взяли их в квартире?

– Нет. Это именно один из комплектов, которые находились при умерших. Верни ключи, я за них расписался.

Я задумалась.

– Где же третий комплект?

– А он был?

– Должен быть, – пожала я плечами. – Ключей обычно бывает столько, сколько людей ими пользуются. Так? – Не обращая внимания на впавшего в задумчивость инспектора, я продолжила: – Муж, жена и двое детей. Даже если младшему, Антону, ключи не полагались, все равно получается три комплекта.

– А может быть, этот третий комплект и находится у детей, – предположил Ладушкин, и возразить мне было нечего. Я задумалась, потом решительно поинтересовалась:

– Вы будете еще сажать в квартиру сотрудника?

– Мне нужно посоветоваться с начальством. Но этого сержанта больше не будет.

– Послушайте, Николай Иванович, давайте посмотрим в квартире.

– У меня дела, – отрезал Ладушкин.

– Ну пожалуйста, – жалобно заныла я. – Ну сами подумайте, когда еще моя мамочка переедет, когда перееду я, а детей придется привезти уже в ближайшее время, им нужны будут вещи, знакомая обстановка. А ваш сотрудник пусть приходит в любое время, пожалуйста!

– Пять минут, – кивнул Ладушкин. – Если не найдем через пять минут, уходим.

– Ну как это не найдем, – убеждала я его, – вы, такой хороший розыскник, и не найдете в квартире ключи?

– С чего ты взяла, что я хороший розыскник? – ухмыльнулся Ладушкин, обошел меня и стал подниматься.

– Но вы же сразу обнаружили несоответствие адреса на посылке с этим адресом. И потом, мне дедушка Пит говорил, что, когда он писал вам заявление о пропаже кота, вы были младшим лейтенантом, а сейчас вы старший лейтенант.

– Какого кота? – продолжая подниматься, поинтересовался Ладушкин.

– У Пита два года назад пропал кот, вы тогда, вероятно, работали в районном отделении милиции. Он пришел к вам с заявлением, а вы проявили такое равнодушие и халатность, что Пит запомнил вас, и теперь можете даже не пытаться его расспрашивать, он ни за что…

– Сумасшедший старик, который назвал кота как штурмбаннфюрера? – резко остановился Ладушкин.

– Почему вы все время стараетесь обвинить моего дедушку в сумасшествии?! Никакого имени фюрера там не было, кота звали…

– Хватит, – предостерегающе выставил палец Ладушкин. – Хватит с меня твоих бабушки и дедушки, всех тетей, дядей, их жен и мужей. А кота я вообще не вынесу!

– Заметили? Вы опять тычете в меня пальцем.

У дверей Ладушкин перебрал ключи от трех замков. Я ждала, пока он, чертыхаясь, определял их соответствие методом тыка. Так, чертыхаясь, он и вошел в квартиру, оставив мне широко распахнутую дверь.

– У нормальных людей запасные ключи висят в прихожей или лежат в легкодосягаемом месте в тумбочке, – пробурчал он, оглядывая прихожую.

Я посмотрела в раскрытую дверь маленькой спальни. Сначала распахнутая дверь балкона меня просто удивила, я же возвращалась в квартиру, чтобы ее закрыть, и закрыла!.. Я помню. И сразу же после удивления, проявившись вставшими дыбом волосками на теле, на меня накатил страх. Чтобы не заорать, я зажала рот рукой и кивнула в сторону спальни. Раздосадованный Ладушкин, копающийся в тумбочке, оставил мой жест без внимания, тогда сильно, с выкрутом, я ущипнула его за ногу.

Он даже не пискнул. Я же говорила, что ему не зря дали звание. От такого щипка обычный мужчина должен заорать как резаный. Я проверяла. Два раза. В метро в час пик. Нет, ничего плохого, это была самооборона. А Ладушкин резко схватил мою руку, завернул за спину и с бешенством приблизил свое лицо к моему, вероятно, чтобы еще раз всмотреться в него повнимательней и отыскать явные признаки сумасшествия. И, кажется, ему не понравился цвет моего лица. Я думаю, оно стало очень белым, и тогда Ладушкин проявил профессиональную сообразительность и проследил взглядом, куда я показываю свободной рукой. Сначала он смотрел в спальню удивленно, потом заинтересованно, потом хватка ослабла, и я смогла потрясти освобожденной рукой.

Он решительно направился в спальню. Осмотрелся. Я пряталась у него за спиной, не забывая оглядываться. Ладушкин ничего подозрительного не обнаружил, вышел на балкон, посмотрел в сторону соседского балкона, и тогда я подумала, что преувеличиваю его розыскные способности. Потому что вся земля из ящика опять была вывалена на пол. А он только равнодушно переступил через сухие комки. Конечно, в то время, когда я загребала эту землю в ящик, он был занят ремонтом замка, но это его совершенно не оправдывает!

Из спальни Ладушкин двинулся по квартире дальше, мне пришлось задержаться, потому что ноги мои в который раз за эти дни отказались двигаться и некоторое время ушло на уговоры и поглаживания по коленкам сначала правой, потом – левой ноги.

Кое-как добравшись до коридора, я увидела, что решительный Ладушкин уже осмотрел все комнаты и кухню и теперь, включив свет, заперся в туалете. Когда под шум спущенной воды он оттуда вышел и дернул за ручку дверь ванной, а та оказалась запертой, я не удивилась. Мне очень хотелось, чтобы инспектор, как в прошлый раз, достал свой пистолет, но вместо этого он сначала обозленно дергал ручку, а потом пошел за стамеской и гвоздодером. Входная дверь в квартиру все еще оставалась распахнутой, подать голос я не решилась и запряталась под длинный плащ Ханны на вешалке. Вцепившись в свою сумочку, чтобы как-то занять дрожавшие руки, я сделала себе маленькую щелочку, в которую инспектор был виден не весь, а только его нижняя часть. Он отжимал замок, что-то бурча, и наклонился, чтобы поддеть снизу дверь гвоздодером. Я увидела на какое-то мгновение его красное, возбужденно-злое лицо, и в этот момент дверь ванной распахнулась, вероятно, с большой силой, потому что Ладушкин отлетел в сторону, теперь я видела только одну его ногу в туфле. Потом появились еще две ноги в мужских туфлях, потом рука, поднимающая с пола гвоздодер. Потом из ванной вышла женщина – короткая кожаная юбка, черные колготки, туфли на каблуках. Тут я не выдержала, ведь любому, даже самому страшному страху, бывает предел, и раздвинула щелочку пошире. Я испытала сначала щемящее чувство боли от невозможности помочь – это когда мужчина ударил Ладушкина гвоздодером по голове, а потом удивления – когда мужчина и женщина пробежали мимо меня к открытым дверям. Это была именно та самая парочка, которая спокойно поднялась мимо нас по лестнице, пока инспектор, усадив меня на подоконник в пролете между третьим и вторым этажом, читал нравоучения на тему невостребованных обмороков.

Когда Ладушкина выносили на носилках из квартиры, он показывал на меня пальцем и норовил что-то сказать своим сотрудникам, прибывшим по вызову.

– Значит, вы говорите, что не брали гвоздодер в руки? – спросил меня в четвертый раз один из сотрудников.

– Это не я ударила Ладушкина по голове. – С маниакальностью заевшей пластинки повторяя эту фразу уже в который раз, я устало думала, что отпечатков моих пальцев на гвоздодере хоть отбавляй.

– А вот мы снимем пальчики, тут есть хорошие!

– Это не я ударила Ладушкина по голове.

– Вот здесь записано с ваших слов, что инспектор Ладушкин дважды отжимал замок в ванной. Вы уверены, что дважды?

– Это не я…

– Как-то глупо получается, что какие-то посторонние, в количестве двух человек, вошли в квартиру и что? Заперлись в ванной!

– Они услышали, как мы открываем дверь, и спрятались.

– Зачем?

– Не знаю.

– Вы подумайте хорошенько, если инспектор позволил в отношении к вам навязчивые проявления неуважения или пристального внимания, скажем, повел себя с вашей точки зрения непредсказуемо… Ну?!

– Это не я ударила Ладушкина…

– Та-ак. Инга Викторовна, да?

– Да.

– Инга Викторовна, выложите все из карманов на стол. Хорошо. Теперь поднимите руки. Очень хорошо. А скажите, у вас бывают случаи внезапной агрессии, потери памяти или депрессионные срывы? Минуточку, не трогайте! Очень хорошо. Денисов, сфотографируй содержимое карманов Инги Викторовны на всякий случай и постой возле нее немного. Я задал ей вопрос, вероятно, слишком сложный по количеству слов и терминов. Когда Инга Викторовна его расшифрует, запиши ответ.

Ну вот, довел-таки до слез. Давно пора было зареветь и разбить что-нибудь. Так не хотелось делать это в присутствии четверых незнакомых людей, к тому же мужского пола, но уже ничего не поделаешь. Довел. Получай! Под стол, да? Думаешь, спрятался? Сейчас получишь ответ на свой вопрос! Депрессионный срыв уже, считай, проявился в самом банальном реве, это ладно, а теперь получай показательный случай внезапной агрессии! Попала!! Так. Что там было на третье? Потеря памяти… В сериалах она обычно наступает после потери сознания. Здесь свалиться, на поле боя, или добрести до спальни, там ковер чистый?…

Три…

Лом приехал за мной в отделение милиции около шести вечера. Вид у него был страшно заинтригованный, потому что по телефону ему сказали, что я заработала пятнадцать суток, но, учитывая мое первое задержание и отсутствие алкоголя в крови, а также чистосердечное признание во всем, я могу отделаться крупным штрафом.

Лом расписался три раза в каких-то бумагах и подтвердил мою платежеспособность, для чего ему пришлось съездить ко мне домой, привезти оттуда три карточки трех разных банков и самому выбрать, на какой именно органы соизволят арестовать счет до решения суда. Как потом объяснил Лом, это избавило меня от описи имущества. Потом его попросили подписать еще стопку бумаг, не относящихся к моему делу, так, в виде помощи органам. Переложили эту стопку копирками, а когда Лому не захотелось ее подписывать, менты проявили большую заинтересованность к содержанию в его крови алкоголя и даже показали розыскной плакат, на котором разыскиваемый террорист был очень похож на Лома, если его выкрасить брюнетом.

– Как две капли воды, ты только подумай, Ахинея! – жаловался мне Лом в машине. – Этот террорист похож на меня, как родной брат! Что же теперь, и на улицу не выходить?!

Я расслабленно развалилась на заднем сиденье, обдумывая особенности мужской психики. Ведь Лом не мог не заметить моих зареванных глаз, не говоря уже о синяке под правым. О вывихе плеча он, конечно, может и не догадываться, как и о ссадине под коленкой, но почему его совершенно не интересует моя разодранная блузка? Вернее, немецкое белье под ней, которое теперь одно на мне и выглядит прилично. Упиваясь собственным кратковременным испугом, он совершенно ослеп и потерял взаимосвязь с окружающим миром.

– Будем тут ночевать, у отделения сто семнадцать? – поинтересовалась я, когда он замолчал на несколько секунд и вместо беспрерывного потока жалоб решил показать жестами, как возмущен и испуган.

– Я не могу вести машину, у меня руки дрожат.

Выставив перед собой руки, я обнаружила, кроме подживших царапин от попугая, три небольшие ссадины на суставах и пыль милицейского отделения, прилипшую к ним с моими слезами. Довольно грязные, но спокойные и решительные руки.

– Подвинься. – Бесцеремонно ткнув Лома в бок, я заставила его перелезть на соседнее сиденье и села за руль.

– Может, не надо, – засомневался он, – машина новая совсем, и тысячи километров не будет… – Тут он заметил мои руки на руле и осекся. – Что я все о себе, извини, у тебя руки в грязи и поцарапанные.

– Неужели?! – Я повернулась к Лому, чтобы ему было удобнее рассмотреть мое лицо. Особенно скулу под правым глазом. Уже через три секунды я испытала чувство глубокого удовлетворения. Потому что Лому наконец стало очень стыдно и страшно за меня.

– Извини, – промычал он, стаскивая легкую куртку и набрасывая ее мне на плечи. – Я не заметил, совсем спятил. Подожди. – Он остановил мою руку, взявшуюся за ключи зажигания. – Подожди, посидим, расскажи все в двух словах.

– Моей тете Ханне и ее четвертому мужу кто-то отрезал головы. Инспектор, который ведет это дело, пошел проводить опрос соседей и пригласил меня в квартиру Ханны. А там оказались двое бандитов, которые заперлись в ванной, когда услышали, что дверь открывается. Нет, сначала там заперся дежурный сержант, он был в наушниках, лежал в пене и не слышал, как мы звоним. Поэтому Ладушкину пришлось отжать замок двери в ванную, он же не знал, кто там заперся и что вообще случилось. А потом, через полчаса, в этой ванной уже заперлись бандиты. Он стал второй раз отжимать замок, но расслабился, и один бандит – мужчина – свалил его ударом двери, а потом огрел по голове гвоздодером. Я в это время пряталась под плащом в коридоре. Когда бандиты удрали, я вызвала милицию. – Вдохнув полной грудью, я положила руки на руль и поверх них голову.

– А почему тогда ты привлекаешься по статье за хулиганство и нападение на представителей закона при исполнении? – осторожно поинтересовался Лом, выждав некоторое время. – Мне сказали, что ты разбила голову одному стражу порядка и укусила другого.

– Потому что эти козлы стали говорить, что снимут отпечатки пальцев с гвоздодера! А на нем мои отпечатки, мои! – Я стукнула кулаком, сработал клаксон. – Потом этот, в которого я запустила вазой, подстрекал меня всяческими издевательскими вопросами про агрессию, депрессию и потерю памяти. Я им изобразила и агрессию, и депрессию, а когда стала падать в обморок перед потерей памяти, они набросились на меня и хотели надеть наручники. Вчетвером! Наручники они, конечно, надели… Но не сразу. Я оказала яростное сопротивление.

– Зачем?

Смотрю на Лома и вижу, что он ничего не понимает. Сочувствие и жалость в его глазах сменились озабоченностью состоянием моей психики.

– Ладно, ладно. – Он успокаивающе выставляет перед собой ладони. – Ахинея, я ничего не могу придумать, кроме того, что тебя надо срочно отвлечь. Это банально, но в твоей ситуации логичнее всего сильно напиться или сильно отвлечься. Что предпочитаешь?

Я задумалась.

– А можно сначала отвлечься, а потом, если не поможет, напиться?

– Запросто! – обрадовался Лом. – Ползи назад! Я поведу, потому что это – сюрприз.

Он сел за руль, а я устроилась сзади рядом с его видеокамерой.

Минут через сорок, убедившись, что мы выехали из Москвы и катим по загородному шоссе, я осмотрела клочья своей блузки и поинтересовалась, не стоит ли ради впечатляющей развлекаловки все-таки переодеться?

– Наплюй, – успокоил Лом. – Если будет неудобно, просто разденешься.

Как ни странно, эти слова меня совершенно успокоили, и я продремала еще минут двадцать. В любом другом состоянии я должна была бы сильно удивиться, обнаружив, что Лом привез меня за город в дом фермерши, которая сдает нам в аренду Мучачос. Я однажды забирала парочку с ее фермы и сразу узнала странной архитектуры дом с обложенным крупными камнями цоколем. Но в этот вечер я только флегматично поинтересовалась у Лома, не передумал ли он и не за черным ли кабанчиком мы приехали?

Нагрузив на себя видеокамеру и дорожную сумку, он повел меня к дому, поддерживая за талию.

– Какой, к черту, кабанчик! – возбужденно прошептал Лом мне в ухо, пока я брела, спотыкаясь, потому что мои бедные ноги отказывались участвовать в развлечении, хоть умри! – Лебеди!

– Лебеди?…

– Белые-белые лебеди прилетели!

– Куда?

– На пруд, – радостно кивнул Лом.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне позвонила. Мы же договаривались, чтобы сразу звонила, когда прилетят, ты что, забыла?

– А… Спасибо, конечно, большое, но мне бы помыться…

– Это входит в развлечение, – заверил Лом.

Усадив меня на лавочке, Лом пошел договариваться с хозяйкой. Он выглянул на секунду из окна веранды:

– Ахинея, тут спрашивают, что ты будешь есть? Печенку или рыбу?

Я быстро зажала ладонью рот и на всякий случай, если в желудке еще что-то осталось после рвоты в отделении милиции, огляделась, куда можно эти остатки выплеснуть.

– Понятно, не волнуйся, – успокоил меня Лом и сообщил хозяйке: – После бани!

Вышла женщина, и я не сразу узнала ее в вечерних сумерках. Остановилась рядом, присела, рассмотрела меня, покачала головой, поцокала языком.

– А можно без бани? – На меня вдруг накатила жуткая усталость и тошнота. Не надо было Лому говорить про печенку и рыбу. – Можно я здесь полежу? У вас найдется одеяло?

Ничего не ответив, она ушла в дом и сразу вернулась с теплым халатом под мышкой и веником. Прошла мимо. Я пожала плечами. Тут по ступенькам спустился огромный мужчина, ни слова не говоря, наклонился, просунул руку под мои коленки и легко подбросил меня вверх. Самое смешное, что он нес меня не как Ладушкин недавно – двумя руками и в положении лежа. Нет, он посадил меня на сгиб руки, как сажают маленьких девочек, и мне осталось только обхватить его за шею и рассмотреть лицо вблизи. Возле деревянной бани, чтобы пройти со мной в двери, он перебросил мое тело под мышку, так что я повисла вниз головой, а руками от неожиданности ухватила его за холщовые брюки у щиколоток.

– Клади на лавку, сынок, – приказала невидимая мне из другого помещения женщина. – Я сейчас ее раздену. Приходи забрать через часок.

В лицо пахнул свежий запах горячих трав и старого мокрого дерева.

В соседнем помещении стоял нестерпимый жар. Я рванула было обратно, но хозяйка подтолкнула меня сзади и кивнула на третью ступеньку-полку.

– Ложись, не пожалеешь!

Стараясь осторожно дышать, я легла, с опаской глядя на два веника в ее руках.

– Что же творится с нашими органами, а? – С этими словами голая женщина от души отходила меня несколько раз по спине.

– Ай!

– Вот именно – ай! – Теперь она просто гнала воздух, не прикасаясь ко мне. Я закрыла рот и нос ладонями. – С девочками воюют, кобели поганые!

– Ай!

– Что ж это за милиция, которая бьет девочку в лицо! А? Что? Что, я тебя спрашиваю?!

– Ай-я-яй!

Лучше бы она не спрашивала, потому что каждый сердитый вопрос подкрепляла хлестким ударом по моей спине. Минут через десять я потеряла всякую способность кричать и думать. Расслабившись, можно было представить некий вариант одновременного ада и рая, мокрой жгучей пустыни. Или заблудившийся караван, влажную ночь, выжигающую огнем дыхание, но это если тебя не окатывают попеременно то холодной, то горячей водой.

– Поворачивайся.

Я осторожно переворачиваюсь на спину и вижу над собой близкий – рукой дотянуться – потолок темного дерева и пучок травы, свисающий с него. Теперь мне видны и камни, похожие на крупные морские голыши, лежащие на раскаленной решетке каменки внизу. Хозяйка выплескивает на них воду из ковшика, радостно потрясает вениками в накатывающем густом пару:

– Ну, режиссерка, сиськи-то прикрой, ошпарю! – и начинает этими вениками охаживать меня, едва успевшую отвернуть лицо и закрыть грудь ладонями.

Сквозь плотную пелену бесчувствия я потом слышу, будто на большом отдалении, ее раздумья вслух:

– Пожалуй, в пруд не понесем. Совсем размякла. Пусть поспит полчасика.

Меня не радует и не огорчает, что в пруд не понесут. Я наполовину умерла, слышать еще что-то могу, но глаз не открыть.

Вероятно, полчасика прошли, потому что на меня накинули халат, завернули в него как в кокон, взяли опять вниз головой под мышку и вынесли на улицу, из чего я сделала вывод, что это тот же мужчина, который и принес меня в баню. И вот уже в приоткрытые глаза накатом из ночи, подсвеченные ярким фонарем у дома, приближаются соцветия пижмы – отвернуть лицо – и палочки семян подорожника. А позднюю полевую гвоздичку я даже успеваю сорвать на ходу рукой, отпустив на секунду уже знакомые штаны у щиколотки, пока ее не раздавили чудовищного размера стоптанные сандалии.

Меня сбросили на кровать, которая под толстой периной имела, вероятно, достаточно прогнувшуюся металлическую сетку. И сетка эта добросовестно качалась подо мной, убаюкивая, пока я не перестала совсем ощущать тело, в легких покачиваниях невидимой лодки на невидимой реке, хотя оно и истекало жаром, но с мокрых волос уходили в подушку остатки обидевшего меня дня.

– Ахинея, вставай. Ты не поверишь, уже совсем светло, а над водой – туман, как на сцене, когда переборщат с газом!

– …

– Если я тебя не подниму, ты обидишься насмерть и загрызешь меня своими ехидными нападками!

– Отстань…

– Не отстану. Тумана осталось минут на тридцать, ты себе не простишь!

– Иди сам в этот туман и снимай что хочешь… Я сплю.

– Нет уж, тогда и я не пойду. Зачем? Чтобы потом выслушивать твои ругательства, что не там стал да не то снял?!

– Ладно. – Я сажусь в постели, не открывая глаз, и запахиваю на груди толстый халат.

– Молодец, – хвалит Лом. – Глаза можешь не открывать, только ноги подними.

Валюсь на спину, выставив ноги.

– По очереди! Молодец, теперь пошли, глаза откроешь, когда скажу.

Глаза приходится открыть сразу, чтобы понять, что у меня надето на ноги. Отлично. Высокие охотничьи болотные сапоги. Судя по размеру, их хозяин и носит те самые сандалии. Подхватив полы халата повыше, с трудом передвигая ногами, кое-как добрела до крыльца, потом решила выяснить, что я вообще делаю в этих сапогах с голенищами выше колен.

– Зачем мне это?

– Роса, – улыбается Лом, направляя на меня видеокамеру.

– Ты хочешь сказать, что надел на меня это… – пытаюсь поднять ногу повыше, но начинаю терять равновесие, – чтобы я не замочила ноги в росе?!

– Ну да. Видишь, я забочусь о тебе. И у пруда есть заболоченные места.

Тащусь за Ломом к пруду. Утро тихое, но теплым его нельзя назвать. Сапоги сразу намокли снаружи почти до колен, поэтому желания снять их у меня больше не возникло. Над водой действительно стоит густой молочный туман, кое-где уже разорванный рассветом в клочья. Мы останавливаемся у кустарника, Лом предлагает затихнуть и постоять минут пять. Я озираюсь и начинаю потихоньку дрожать.

– Чего ждем? – спрашиваю шепотом.

– Туман начнет сходить, и проявятся птицы, этого мы и ждем. Тут снимать-то минут на десять, когда туман уйдет, они сразу улетят, – шепчет в ответ Лом.

Я слышу недалеко всплески и странные гортанные звуки.

– Это они, – радуется Лом, приготовившись, – это лебеди, они так мурлычут!

Я поеживаюсь и думаю, сохранит ли перина тепло еще с полчасика? В кустах крикнула птица, пока я ее высматривала, прорывы в тумане стали больше. И вдруг я застыла на вздохе: совсем рядом, метрах в шести, прямо на меня скользил, как по воздуху, потому что воды не было видно, лебедь, белый странной теплой белизной, и рядом с ним обрывки тумана стали казаться темно-серыми клочьями заблудившегося дождя.

– Ты!.. – выдохнула я, и лебедь вскинул голову, развернул ее ко мне, потряс шеей, и дрожь с нее передалась дальше, к крыльям. Сначала крылья дрогнули, потом распрямились и первыми взмахами коснулись поверхности воды. Чудилось, лебедь разгоняет туман, чтобы им могли любоваться без помех. Он вытянул шею, замахал крыльями резче и крикнул неприятным резким криком. На крик тут же отозвались другие птицы, проявляющиеся изогнутыми шеями то тут, то там в уползающем тумане.

– Обойди кусты. – Я показала Лому рукой. – Там открыт проход в воду.

И пошла в пруд. Лебедей на воде было шесть. Две парочки и два лебедя отдельно. Одиночка рядом со мной поплыл быстрей, но удирать не собирался. Мне показалось, что он стережет любовное томление и ласки парочки неподалеку – лебеди переплетались шеями и «мурлыкали», как сказал Лом. Я увидела, что он уже вошел в воду выше колен, хотела крикнуть, предупредить (в прошлом году Лом в запале так же вошел в озеро, оступился и ушел под воду с камерой), но не стала, потому что человеческие крики и лебеди в тумане – вещи несовместимые. Снять что-то не так в этой шикарной перспективе было просто невозможно. Туман быстро уходил, вот другой одинокий лебедь размахнулся крыльями и «побежал» по воде, словно догоняя разорванную вуаль серой мороси, вошел в клочок тумана головой, потом – шеей, потом – резкие взмахи крыльев разбили ночное мокрое колдовство. Голова и шея вернулись, ярче проявились красные листья кустарников и подсвеченные первыми пробившимися лучами солнца закрывшиеся кувшинки на воде.

<< 1 2 3 4 5 6 >>