Пер Дж. Андерссон
Невероятная история индийца, который поехал из Индии в Европу за любовью

Пер Андерссон
Невероятная история индийца, который поехал из Индии в Европу за любовью

Per J. Andersson

NEW DELHI – BORÅS

© Per J Andersson, 2013, First published by Bokförlaget Forum, Stockholm, Sweden

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Андриевская А. В., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пророчество

С того самого дня, как я родился в деревне в джунглях, моя жизнь была предопределена. Это случилось зимой, незадолго до Нового года – праздника англичан, который все равно отмечался, хотя они и покинули страну за два года до этого. Обычно в это время дождя не было, но в том году северо-восточный муссон дольше задержался над побережьем Ориссы. Но, наконец, дождь прекратился, хотя тучи все еще скрывали поросшие лесом холмы на правом и левом берегах реки, и казалось, что уже начинает смеркаться, несмотря на то что была первая половина дня. Однако потом выглянуло солнце и осветило темноту. В люльке в одной из хижин в маленькой деревне лежал я, главный герой этой истории, все еще безымянный. Я только что родился, и моя семья стояла, собравшись вокруг, и разглядывала меня с любопытством. Деревенский астролог тоже был там и, осмотрев меня, вычислил, что я родился под знаком Козерога и в тот же день, что и христианский пророк.

– Там, – сказал один из моих братьев, – вы видите? – Что?

– Там, над малышом! – Все уставились на радугу, видневшуюся за окном сквозь падающие лучи солнца. Астролог знал, что это означает.

Когда он вырастет, он будет работать с цветом и формой.

Очень скоро по деревне пошел слух. Радужный ребенок, говорил один. Большая душа, Махатма родился, сказал второй. Примерно неделю спустя в хижину заползла кобра. Она поднялась над люлькой, в которой мирно спал я, ничего не подозревающий об опасности, и вытянула свою мускулистую шею. Увидев змею, мать поначалу подумала, что та укусила меня и я уже мертв. Пока змея выползала из хижины, мама подбежала к люльке и обнаружила: я жив! Я спокойно лежал, разглядывая свои пальчики, и смотрел своими темными глазами в никуда. Чудо! Заклинатели змей в деревне объяснили, что кобра специально пришла в хижину и расправила свой капюшон, чтобы защитить меня от дождя, который капал прямо на мою люльку через дырку в потолке. В последние дни шел такой сильный дождь, что вода проделала дырку в крыше хижины. Защищающее поведение змеи было божественным знаком людям. Астролог согласно кивал, когда заклинатели змей закончили свое объяснение. Так и есть, подтвердил он. Здесь нечего объяснять. Я не был обычным ребенком. Последнее слово осталось за астрологом. Его задачей осталось записать, что может произойти в моей жизни. Отточенным деревянным карандашом он нацарапал на пальмовом листе: «Он женится на девушке не из нашего племени, не из нашей деревни, не из нашего района, не из нашей провинции, не из нашего региона и не из нашей страны».

Здесь нечего объяснять.

Я не был обычным ребенком.

«Ты не должен ее искать, она сама найдет тебя», – сказал астролог и посмотрел мне прямо в глаза. Мама и папа сначала не могли увидеть, что нацарапал астролог на листе. Им пришлось держать лист над пламенем масляной лампы в натертом маслом латунном подсвечнике, а образовавшаяся сажа попадала в насечки толстого пористого листа. Тогда отчетливо проступал текст. Астрологу не нужно было больше ничего рассказывать, ведь они сами могли прочитать: «Твоя будущая жена будет музыкальной, будет владеть джунглями и будет рождена под знаком Тельца» – было написано круглыми витыми буквами на языке ория[1]1
  Ория – индоевропейский язык, на котором говорят около 35 миллионов жителей индийского штата Орисса. Он является одним из 23 официально признанных языков Индии и имеет собственное письмо. (Здесь и далее примечания редактора.)


[Закрыть]
.

С того дня, когда я начал понимать, о чем говорят взрослые, пальмовый лист с пророчеством и рассказом о радуге и кобре относился к моей жизни. Все были убеждены, что мое будущее уже определено. Я был единственным, кто получил такое предсказание. По звездам можно определить будущее каждого ребенка – по часу, в который он родился. Мои родители верили в это, я верил в это, когда я вырос, и в некотором смысле верю в это до сих пор.

Его полное имя звучит как Ягат Ананда Прадьюмна Кумар Маханандиа. В этом имени заключено много радости. Ягат Ананда обозначает общую радость, и Маханандиа означает большую радость. Вообще, неправда, что это его полное имя. Оно еще длиннее. Если посчитать все имена, которые он получил от бабушек и дедушек со всех сторон, от племени и от касты, то получится огромный крысиный хвост имен, насчитывающий в общей сложности 373 буквы. Но кто же может запомнить 373 буквы? Для простоты его друзья ограничивались только двумя буквами. Инициалами П (для Прадьюмна) и К (для Кумар). Очень просто: ПК. Или Пикей, если использовать английское произношение.

Однако семья называла его совсем другими именами, наблюдая, как малыш быстро бегает по деревенским дорогам и высоко карабкается на манговые деревья. Отец называл его «поа», что означает «мальчик», бабушки и дедушки называли его «нати» – «внук», а мама звала его «суна поа», «золотой мальчик», поскольку кожа малыша была светлее, чем кожа его братьев и сестер. Его первое воспоминание о деревне на краю джунглей относится к тому времени, когда ему было три года. Хотя, может быть, уже четыре. Или лишь два. С возрастом это стало не так уж и важно. Никто не беспокоится о датах рождения. Если спросить жителя деревни, сколько ему лет, никогда не получишь внятного ответа. Сначала человеку примерно десять, потом около сорока, потом почти семьдесят, или еще проще – он молод, средних лет или очень стар.

Пикей очень плохо помнит, как он стоял в доме с толстыми стенами из светло-коричневой глины и крышей из желтой травы. Позже картинки стали четче. Вокруг располагались кукурузные поля с их пыльной ботвой, которая шелестит в вечернем бризе, и группы деревьев с толстыми листьями, так красиво цветущие зимой, а в начале года дающие сладкие плоды. Еще там была маленькая река, впадавшая в большую реку. На другом берегу реки возвышалась стена из листьев и веток. Там начинались джунгли. Оттуда иногда доносился рев дикого слона, рычание пантеры или тигра. Еще чаще можно было увидеть следы диких зверей, слоновий помет и отпечатки тигриных лап, а также услышать звонко жужжащих насекомых и поющих птиц. Поляна была горизонтом Пикея, но его мир простирался за пределы горизонта, в лес. Там мир заканчивался. Деревня и лес. Ничего другого не было. Лес был бесконечным, мистическим, таинственным и одновременно знакомым и близким. Он был в равной степени приключением и данностью. О городе до этого он только слышал рассказы, но никогда не видел. В доме кроме него жили его мама и два старших брата. И, конечно, еще бабушка и дедушка по папиной линии. Так было заведено почти во всех семьях. Согласно традиции, старший сын продолжал жить в доме своих родителей, даже когда женится и заведет собственную семью. Шридхар, его отец, тоже соблюдал эту традицию.

Однако он видел Шридхара нечасто. Отец работал начальником почтового отделения в Атмолике, ближайшем большом населенном пункте с базаром, чайной и тюрьмой. Поскольку город находился слишком далеко, чтобы ездить туда-сюда на велосипеде каждый день, отец оборудовал для себя комнату на почте. Там он ночевал среди недели. Однако каждый субботний вечер отец вместе с двумя старшими братьями Пикея, которые учились в школе-интернате в Атмолике, приезжали домой, к семье. Пикею казалось, что он единственный ребенок в семье. От матери он получал много внимания. Большую часть недели они проводили вдвоем в доме бабушки и дедушки. Деревня находилась на солнечной поляне на окраине леса, который был таким плотным, что свет почти не проникал до земли. Большинство домов выглядели одинаково: круглые и угловые хижины из коричневой высушенной глины с серыми крышами из пальмовых листьев и бамбуковыми ограждениями для коров и коз. Рядом с оградами были разбиты огороды и лежали копны сена для животных. Кроме глиняных хижин в деревне стояла еще пара построенных британцами из сострадания к неприкасаемым кирпичных домов. Однако в эти дома так никто и не успел заехать, они подгнили во время муссонного дождя и стояли теперь бесполезные и покинутые, с провалившимися крышами. Еще в деревне были начальная школа и дом для собраний деревенского совета.

Мать Пикея обычно говорила, что они живут в самом большом лесу Индии и Кондпода – самая старая лесная деревня. Деревня, говорила она, не была домом ни для живых, ни для мертвых. Внизу, на реке, образовалась ложбина, канава в песке, ее использовали как место кремации. Калабати говорила, что примерно в полночь там собирались души умерших, чтобы петь и танцевать. В реке был водоворот, в котором пару лет назад утонули две только что вышедшие замуж беременные женщины. Она видела лежащие на берегу трупы с ярко светящимися красными точками на лбу и решила, что точки так красиво светятся потому, что женщины вели чистую, неприкосновенную и целомудренную жизнь. Их глаза были широко открыты, как будто они еще что-то искали. Их рты также были широко открыты, как будто они до самого конца звали о помощи. В действительности, говорила она, у мертвых женщин так широко были открыты рты потому, что души покидали их через рот и забыли закрыть за собой дверь. Вечером, лежа рядом с сыном на соломенной циновке, она рассказывала ему о душах умерших людей, о богах, богинях и черной магии. Браслеты на руках и ногах матери издавали звенящие, таинственные звуки. Пикей содрогался от ужаса, со стучащим сердцем задерживал дыхание. Он внимательно прислушивался: в темноте приближались духи, стоная и тяжело дыша. Успокаивался только потому, что чувствовал теплое тело матери. Когда она поняла, что испугала сына, то нежно обняла его. От счастья послеобеденной игры в лесу, через страх долины мертвых до маминой утешающей руки… С этими эмоциями он заснул. У самой Калабати не было страха перед мертвыми. Она верила, что злые духи будут соблюдать дистанцию, чувствуя здоровую самоуверенность. Она ей обладала. Только тот, кто сомневается в себе, может подпасть под власть мертвых.

– Пока я смелая, никто не сможет мне навредить, даже мертвые, – говорила она.

Перед тем как Пикей пошел в школу, он не знал, что такое каста. Никто не рассказывал ему о том, что люди делятся на четыре главные касты и тысячи нижних каст. Он ничего не знал о многотысячелетнем собрании песен, в котором описано возникновение четырех каст. Он не имел никакого понятия о мистических первобытных существах – пурушах, делящихся на четыре категории. Он не знал тогда, что брахманы, священники, «вышли» изо рта пуруш, кшатрии, каста воинов, была создана из их рук, вайшьи, торговцы, ремесленники и крестьяне, – из бедер, а шудры, рабочие и поденные рабочие, – из ног. Мало слышал он и о высокого роста светлокожих индоарийцах, степном народе, который 3500 лет назад приехал из Центральной Азии на лошадях. Они научили лесной народ на индийском полуострове земледелию, а сами стали священниками, солдатами и правителями и образовали высшую касту. Ничего не представлял он и о темнокожем лесном народе, который стал низшей группой – крестьянами, ремесленниками или слугами, так же как семья отца Пикея, или об охотниках, которые остались в лесу и стали называться коренным народом, как его родственники по материнской линии. Когда Пикей вырос, он решил, что кастовая система почти не отличается от европейской феодальной системы и сословного общества. «Это не очень трудно понять», – говорил он обычно, когда люди с Запада жаловались, что они не понимают.

«Пока я смелая, никто не сможет мне навредить, даже мертвые».

«О'кей, может быть, немного сложно», – добавлял он иногда. И рассказывал, как появилась группа, которая называется джати («рождаться»), и как она функционировала. Все джати – это подгруппы к четырем основным группам, которые обозначают четыре варны – слово на санскрите, что значит «цвет». Четыре варны – это то же самое, что и четыре основные касты, которые были описаны в старых индуистских книгах. – Есть только четыре варны, но миллионы джати, – рассказывал Пикей.

– Миллионы джати? Как же все они отличались? – спрашивали друзья с Запада, и когда Пикей отвечал, что у них это совсем не получалось, они меняли тему разговора и начинали говорить о чем-то другом. Его собственная семья не принадлежала ни к одной из каст, они были «неприкасаемыми», или «далит», он мог входить только тогда, когда кто-то открывал дверь. Это не было предметом для гордости. Но все же жизнь Пикея никогда бы не стала такой, какая она есть, если бы он не относился к неприкасаемым.

Отец нации, Махатма Ганди, хотел повысить статус неприкасаемых и назвал их «детьми Бога». Пикей считал эту формулировку прекрасной. Ганди всегда хотел самого лучшего и дал им прекрасное имя, которое могло бы облегчить ситуацию. С тех пор как индусы освободились от британцев, власти классифицировали неприкасаемых как scheduled castes[2]2
  Неприкасаемые касты.


[Закрыть]
и предоставили им билеты на поезд со скидкой и разные льготы, чтобы они могли легче поступать в университеты и участвовать в выборах. Эти перемены были призваны улучшить низкий статус тех, кто не относится ни к какой касте. Принятые законы могли положить конец многовековой дискриминации и помочь в борьбе с несправедливостью. Ведь нужно жить так, как велят законы. Однако древние предрассудки и ценности находились в головах людей еще так глубоко, как слои первичных горных пород. Перемены должны исходить от людей, от их сердец, вывел Пикей.

С двенадцатого года жизни Лотта хотела в Индию. Она прекрасно помнит об этом до сих пор. В седьмом классе показывали фильм о Ганге: кинопроектор гудел, и солнце всходило над рекой… Она помнила дребезжащие в колонках звуки ситара[3]3
  Ситар – многострунный музыкальный инструмент, используемый для исполнения индийской классической музыки, относящийся к группе струнных щипковых музыкальных инструментов.


[Закрыть]
, звон колоколов, доносившийся из храма, и паломников, спускавшихся по лестницам в реку, пока вода не доходила им до пояса. Лотта часто думала о том, что этот черно-белый фильм стал ее первым контактом с Индией. Фильм о Ганге волновал ее больше, чем все, что она изучала в школе. После этого фильма все свои сочинения она писала под этим впечатлением. Она написала длинный и проникновенный текст. Однажды она отправится туда, думала Лотта. Она хотела стать археологом. Она любила копаться в земле и искать вещи. Она мечтала о сенсационных находках и о том, как распутает клубок истории. В школе она по собственной инициативе нарисовала большую картину египетских пирамид и читала о британском археологе Говарде Картере, открывшем гробницу Тутанхамона. Проклятие, с которым столкнулся Картер, завораживало ее. У нее щекотало в животе, когда она читала, что 21 сотрудник, участвовавший в раскопках, умер неестественной смертью. Такие загадки Лотта хотела исследовать. Подростком она стала посещать библиотеку, чтобы брать там книги об НЛО, а потом отправилась в путешествие в Гётеборг, чтобы послушать там доклады о жизни на других планетах во Вселенной. Она подписалась на газету об НЛО и прочитывала каждый номер от корки до корки, горячо убежденная в том, что жители Земли не одни во Вселенной. Одновременно она мечтала о жизни, которой жили раньше. Она представляла, что родилась в XVI веке и ее семья живет в хижине в лесу. Жизнь без удобств и технических устройств. Все было просто и рядом с природой.

Его мама была единственной, кто понимал, кем маленький Пикей являлся на самом деле. Ее звали Калабати, у нее были темно-синие полосатые татуировки на лице, золотое сердце в носу и золотые месяцы в ушах. Единственное, что осталось от нее сейчас, – это латунный подсвечник в форме слона. Теперь это его любимый подсвечник. Пикей всегда думает о матери, когда смотрит на подсвечник, стоящий сейчас на каминном карнизе в желтом доме в лесу.

В деревне ей, как правило, доставалось задание рисовать магические фигуры на стенах домов по случаю ежегодных праздников. У нее был художественный взгляд и золотые руки. Ее работы были очень востребованы, даже среди брахманов. Если приближался праздник, она вставала рано, обмазывала коричневые глиняные стены хижины коровьим навозом и начинала их украшать. Заканчивая работу в доме у одной семьи, она сразу же принималась за работу в соседском доме. За день до праздника Калабати ходила с рассвета до заката от дома к дому и рисовала людей с тонкими ногами и руками, вьющиеся растения и цветы с тонкими листьями. Белый цвет, которым она рисовала на терракотово-красных глиняных стенах, она сделала сама из рисовой муки и воды.

В первом бледно-желтом утреннем свете в день праздника на всех деревенских хижинах можно было увидеть прекрасный орнамент. Все это сотворила Калабати. Пикей смотрел, как мать рисовала на стенах, и спрашивал себя, почему она никогда не рисует на бумаге.

Калабати родилась в племени Кутиа Кондх (Kutia Kondh).

Наш коренной народ – потомки темных лесных людей, которые так долго, как только можно представить, жили здесь, пока не пришел степной народ, не вырубил лес и не начал возделывать пшеницу и рис, – рассказывала она Пикею. – Со степным народом, крестьянами, пришли война и болезни. Степной народ разделял людей на более ценных и менее ценных. До появления степных индусов мы не отличали один народ от другого. В то время не было человека, который жил в больших лесах более достойно, чем мы.

Мать была единственным человеком, которого он действительно знал. Остальная семья была ему почти чужой. Когда отец и братья приезжали субботним вечером из города, чтобы провести свободное воскресенье дома в деревне, у него возникало смешанное чувство. Отец ставил свой велосипед у стены дома и поднимал его вверх, а он начинал плакать от страха. «Не плачь же, посмотри, твой папа приехал со сладостями для тебя», – пыталась успокоить его Калабати. Тогда он умолкал, крепко сжимал зубы, брал, всхлипывая, сладкие хрустящие бурфи[4]4
  Бурфи – это индийская сладость, которая представляет собой молочную помадку.


[Закрыть]
, воздушные и влажные гулабджамун[5]5
  Гулабджамун – традиционное блюдо индийской кулинарии. Сладкие шарики из сухого молока в сиропе.


[Закрыть]
или тягучую английскую карамель из руки отца и сползал к матери на колени.

Каждое утро Калабати купала его в реке Кондподе. Иногда они спускались вниз к большому водовороту. Там пахло дикими цветами, растущими на берегу, и круглыми лепешками из коровьего навоза, которые сохли на освещенном солнцем склоне. Мать предупреждала, что нужно быть осторожным и не заплывать далеко, вытирала его спину кончиком сари и натирала все его тело кокосовым маслом так, что он сверкал на солнце.

Потом Пикей забирался на камень, гладкий от бурной воды, нырял, плавал и снова забирался на камень. Он мог это делать целую вечность. Он никогда не замерзал и никогда не простужался, поскольку толстый слой масла на его коже заставлял воду стекать каплями и поддерживал его тело в тепле так долго, пока солнце стояло высоко на небе. Летом, незадолго до сезона дождей, ручей и река почти пересыхали. Плотина Хираку, которую построили для заплыва на каноэ, забрала у реки Маханди большие массы воды. В начале июня там, где было русло реки, тек лишь маленький ручеек. Нехватка воды была бичом для жителей деревни. Когда они в обмен на это получали электричество, страдания, по крайней мере, обретали смысл, но электричество, которое производилось на гидроэлектростанции, использовалось совсем в другом месте. В вечерних сумерках все еще потрескивал костер и пылали масляные лампы. Когда река и ручей почти высыхали, Калабати с другими жительницами деревни в больших песчаных дюнах копала временные колодцы. В ямки глубиной в один метр со всех сторон стекала вода. Воду до дома Калабати носила в помятых, погнутых жестяных ведрах. Одно ведро на голове и по одному – в каждой руке.

Священники говорили, что неприкасаемые оскверняли все, что было чистым и святым. Когда Пикей приближался к деревенскому храму, его всегда закидывали камнями. Однажды (в тот год Пикей как раз пошел в первый класс) он спрятался в листве, готовый отомстить за всё. Когда начался ритуал и священники принесли наполненные глиняные кувшины, он вытащил рогатку, собрал камни с земли, зарядил и выстрелил. Пиф! Паф! Вода медленно начала просачиваться из разбившегося кувшина. Священники обнаружили мальчика и погнались за ним через всю деревню. «Мы тебя убьем!» – кричали они. Он спрятался в кустарнике из кактусов. Иголки нещадно вонзались в его тело, и он думал, что даже растения стремятся причинить ему боль. Спустя некоторое время он, окровавленный, отправился домой, чтобы мама его утешила. Мать гладила его по спине и мягко говорила о мире. Даже зная, что неприкасаемые и коренной народ враждебны друг другу, Пикей не знал, почему брахманы пришли в ярость из-за него. Он не понимал, почему он должен держаться подальше от храма, и у него не было объяснения, почему в него бросали камни. Все это лишь причиняло ему боль. Мать скрывала от него правду и приправляла свои утешения приукрашенными аргументами.

Когда дети из высшей касты случайно касались Пикея, они быстро бежали мыться в реке. «Почему они это делают?» – спрашивал он. «Потому что они грязные и неплохо, если они лишний раз помоются», – отвечала мать. «Им действительно нужна ванна! Фу, какие они были грязные!» – повторяла она до тех пор, пока его тревога не исчезала.

Калабати не имела права ходить в школу, она не умела ни писать, ни читать. Но она знала много других вещей. Она могла создавать собственные цвета, рисовать красивые орнаменты и смешивать листья, семена и корни растений для природной медицины. Ее жизнь состояла из ежедневных обязанностей. Каждый день работы выполнялись по заведенному распорядку. Она вставала затемно. Ее будильниками были кукарекающие петухи, а часами – положение утренней звезды на небосводе. Пикей еще оставался лежать на своей соломенной циновке на полу и слышал, как она моет пол, веранду и двор смесью воды и коровьего навоза. Ему казалось странным, что она использует коровьи какашки, чтобы навести чистоту, и это долгое время оставалось одной из загадок жизни, до тех пор, пока мать не объяснила ему, что это намного более действенное чистящее средство, чем белый химический порошок из деревенского магазина. Когда Калабати заканчивала убирать дом, то собиралась в путь, чтобы ухаживать за кукурузным полем семьи, а затем купаться в реке. Вернувшись, она стояла в своем темно-синем сари на свежевымытой веранде. Ее мокрые кудрявые волосы сверкали на утреннем солнце, когда она потихоньку выжимала хлопковой тряпкой воду из длинных прядей волос. Затем куст туласи[6]6
  Туласи (тулси) – это растение, которое в Индии называют священным базиликом, которое даже сейчас в том или ином виде находится в каждом доме, поскольку Туласи-деви символизирует божество, означающее преданность и чистоту. Само растение посвящается божеству Вишну и является его проявлением.


[Закрыть]
с благоухающими зелено-лиловыми цветами получал воду под пение мантры. После она шла в кухонный угол, окунала указательный палец в тяжелую каменную миску с красной киноварью, нажимала пальцем посередине лба и смотрелась в треснувшее зеркало. Наклонившись вперед, она рисовала себе толстые линии-подводки вокруг глаз. Подводку Калабати делала сама из смеси сажи и гхи, топленого концентрированного масла.

Когда мать была готова, Пикей вставал, сворачивал циновку и получал точку из черной подводки посередине лба, она защищала его от злых сил, говорила Калабати. Кроме того, он получал немного гхи на лоб. Снаружи, на солнце, масло таяло и текло на лицо. Масло было способом показать остальной деревне, что их семья не была бедной. «Не все могут позволить себе масло и молоко, – говорила Калабати. – Но мы можем». Только посмотрите, у семьи Маханандиа так много масла, что оно течет со лба ребенка – так, надеялась она, будут думать жители деревни. Чистое тело, расчесанные волосы, подводка и масло на лбу – Пикей был готов встретить новый день.

Коренной народ, к которому относилась его мать, охотился тысячи лет в джунглях и расселялся на полянах. Между тем большинство родственников Калабати уже давно не охотились, они собирали глину со дна русла реки, лепили и обжигали кирпичи. Только брат матери все еще промышлял охотой. Пикей получил от него в подарок перо павлина и привязал его веревкой вокруг головы, чтобы красться по лесу и играть в охотников. У Пикея были длинные заплетенные волосы, и он был горд своими косами. Калабати отпустила ему волосы, поскольку в глубине души очень хотела девочку. Он охотно использовал косы, чтобы показать, как силен. Он привязывал камень к волосам, поднимал его волосами с земли и кричал торжествующе: «Теперь вы видите, какие у меня сильные волосы!»

Другие мальчики, у которых не было косичек, поражались. Они никогда не видели ничего подобного. Часто он ходил голый и носил браслеты или ремни, на которых висели белые ракушки. Все дети кутия кондх в деревне бегали голые. Кастовые индусы считали коренных жителей странными. Их собственные дети носили платья.

Калабати поклонялась солнцу и небу, обезьянам и коровам, павлинам, кобрам и слонам. Она поклонялась пахнущему лакрицей кусту туласи, священному фикусу и дереву ним[7]7
  Ним (ниим) – вечнозелёное дерево высотой 12–18 м с раскидистой кроной. В Индии растение известно как «деревенская аптека», «божественное дерево» и «панацея от всех болезней».


[Закрыть]
, ветви которого из-за его антибактериального сока использовались в качестве зубных щеток. Для Калабати все божественное было безымянным. Бог был во всем, что можно было увидеть и что жило вокруг нее. Много раз в неделю она ходила в чащу, где деревья стояли так плотно друг к другу, что ветки и листья образовывали стены и крышу. Там она собирала камни, зеленую нехоженую траву, раскладывала немного масла и распыляла красный красящий порошок. В этом природном «храме» она молилась всему живому в лесу, и прежде всего деревьям, которые наравне с солнцем были высшими божествами.

Народ кондхи и другие племена в лесах Восточной Индии никогда не делили себя на касты и не делали различий между вождями и подданными. Все обладали равными правами поклоняться богам и касаться священных вещей. Но потом пришел степной народ. Калабати рассказывала Пикею, что они пришли с запада и стали возделывать долины и берега рек, при этом обращаясь с лесными жителями, как с примитивными и нецивилизованными. «В конце концов мы были вынуждены подчиниться их кастовой системе», – сказала мама с тоской. Иногда лесные жители протестовали. Британцам приходилось посылать войска, чтобы восстановить порядок. Однако это все же была неравная борьба, в которой мятежники постоянно проигрывали. Когда Пикею исполнилось около десяти лет, он прочитал, что партизаны, которых называли наксалитами[8]8
  Наксалиты – неофициальное название вооруженных коммунистических, преимущественно маоистских, группировок в Индии. Название происходит от местности, где произошли первые выступления.


[Закрыть]
, начали борьбу за права коренного населения – конфликт, который с годами только усиливался. Армия отвечала насилием на насилие, кровь текла, ненависть прорывалась, и газеты назвали конфликт гражданской войной. Пикей не хотел перемен. Но он понимал, что многие из коренных братьев его матери потеряли всякую надежду, когда горные предприятия и промышленные производства в охоте за природными богатствами, не спрашивая, разрушили их священные холмы и вершины гор, деревья и кустарники. Сначала он думал, что насилие – это единственный ответ на насилие, но потом потерял свою ненависть. Каждый человек столь бесценен, что не заслуживает смерти, даже угнетатель и убийца. Пикею нравилось выражение Махатмы Ганди, что идеология «око за око» весь мир сделала слепым.

Это также относилось к его взгляду на философию войны и методы мятежей.

У семьи Маханандиа так много масла, что оно течет со лба ребенка.

До 1947 года, когда Индия была британской колонией, Атмолик был одним из 565 индийских вице-королевств. Лилипутия, в которой к началу XX века насчитывалось только 40 000 жителей. Но она никогда не была «настоящей» землей: король оставался подчиненным британцев и должен был, когда Индия стала самостоятельной, отречься от престола, чтобы освободить место для современного государственного аппарата и демократически выбираемых политиков.

В Атмолике всегда вспоминали о времени, когда правили короли. В семье Маханандиа об этой эпохе говорили с ностальгией. Началось с того, что дед Пикея получил почетное задание ловить в джунглях диких слонов и приручать их для использования при королевском дворе. С тех пор двор «присматривал» за ловцом слонов, его детьми и внуками. Короли в Атмолике не спорили с британцами. Они соглашались с требованием их политического верховенства и торгового контроля и с благодарностью принимали предложение быть защищенными. Британцы вознаградили это доверие: в 1890 году их индийского наместника Махендра Део Саманта из раджей (короля или графа) возвели в ранг махараджи (большой король). Это повышение статуса явилось одновременно признанием его особенно хорошего правления в Атмолике. Когда в 1918 году умер король Бибхундендра, наследнику престола оказалось лишь 14 лет, в столь юном возрасте он не мог править. Британскому полковнику Кобдену Рэмзи пришлось временно занять королевский трон.

Рэмзи, которого подданные называли белым Раджой, правил вице-королевством Атмолик семь лет. Семь лет, которые дед Пикея называл самыми лучшими. «Рэмзи не был таким расистом, как другие англичане, – говорил дед. – И он не беспокоился о том, к какой касте относились индийцы». Дед имел обыкновение говорить, что англичане, в отличие от многих индийцев, хотели лучшего для общественного блага, и не только потому, что могли обогатиться сами. «Можешь мне назвать хоть одного брахмана, который думает о ком-то еще, кроме своей касты? – спрашивал он риторически. – Ты можешь мне назвать хоть одного брахмана, который что-то сделал для того, чтобы принести пользу низшим кастам? Нет, конечно! А британцы делали это все время. Они думали обо всех и не ущемляли нас, неприкасаемых». Король Атмолика не был сказочно богатым. В отличие от махараджей в Раджастане в Западной Индии, имеющих огромные дворцы и сотни слонов, охотничьи трофеи на стенах и ящики, полные бриллиантов. Атмолик не славился богатством, как махараджи, который владел 27 «Роллс-Ройсами», или как устроивший для своей дочери такую роскошную свадьбу, что она попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая дорогая свадьба мира. А еще один решил провести свадьбу для своих собак и пригласил на нее 250 собачьих гостей. В инкрустированных драгоценными камнями пальто, на украшенных слонах встречали жениха, который приехал с процессией. Такого избытка не было в Лилипутском королевстве, в котором вырос Пикей.

Когда Пикей родился, большая часть дворца махараджей и правительственные здания были покинуты и разрушены. Заплесневевшие от муссонных ливней стены и провалившиеся крыши плотно увивали лианы и другие растения. Когда Индия стала самостоятельным государством, сын последнего правящего махараджи Атмолика покинул место, однако благодаря успеху в делах он смог переехать в государственную усадьбу. Там Пикей с семьей иногда бывал по приглашению на мимолетные беседы за чашкой чая. Будучи ребенком, он забредал туда и рассматривал фотографии колониального времени в сепии, на них были изображены британцы в тропических шлемах и индийские короли и принцы в тюрбанах.

1 2 3 4 >>