Петр Владимирович Катериничев
Тропа барса

Петр Катериничев
Тропа барса

Часть первая
НАЕЗД

Глава 1

Коля Воронов отзывался на погоняло Ворон. И специальность у него была самая что ни на есть уважаемая: карманник. Коле было тридцать семь, за спиной – две ходки, но оба срока он хватал как водится: первый – по молодости, второй – по глупости.

Первый раз, еще в восьмидесятом, закатали двести шестую, пьяную хулиганку, с прицепчиком; второй, в девяносто первом, – хранение и употребление. А по основной специальности его подловить кишка тонка у мусорков.

Но поменялось все. Раньше пощипать любого лоха – и сотка, а то и две, как здрасьте! Времена те прошли. Государство своим работягам деньги вовсе платить перестало, так и ворам не жизнь. Думать головой надо, если она голова, а не футбольный мяч.

Жаль, не вышел Коля ни ростом, ни сложением, про таких говорят: шибзик. А он шибзик и был. И даже если по фирме прикинуться – все одно не проканает. Среди богатых таким не потусуешься. Нет, кое-что на жизнь он добирал, на всяких выставках-продажах, где публика слоняется, разинув хлебальники… На булку с маслом добыть вполне можно.

Коля и добывал. Аккуратно платил долю в общак, прижился у одинокой бабенки в Вишневом – до Княжинска рукой подать, ездил каждый день, как на работу; был он тих, по-своему трудолюбив, и бабенка, Оксана, была им очень даже довольна: пил в самую меру, на приносимые деньги дом расстраивался постепенно. Все как у людей, Вообще-то щипачи работали бригадами, так сподручнее и риску меньше: передал «взятку» пареньку на подхвате – и уже нет статьи, и не докажешь! Но Воронин любил работать сам, один. Интереснее ему так было, что ли? Он бы и объяснить не смог.

Правда, порой тоска брала. Не чтобы с чего-то особого, а так, по жизни; ударялся Ворон по кабакам, просаживал денег немерено, пил, кутевал с прошмандовками…

Это был у него вроде как отпуск. А потом опять к той же размеренной и неторопливой жизни. Да и чего еще надо человеку? Иметь на хлеб с маслом, теплую да незлобивую бабу под боком да несильно борзеть, чтобы опять небо в клеточку не высветилось да баланда в алюминиевой миске перед рожей не замаячила. Нет, жизнью своей Коля Воронин был доволен. Почти.

А «почти» заключалось вот в чем. Была у него мечта. Верил Коля в свой воровской фарт, искренне верил, по-серьезному, как игрок. И тихо порой шептал что-то, как молился на везенье, и ждал то особое ощущение, когда знаешь – сейчас, сейчас попрет карта, и готов был все и вся запродать за такой вот момент и забывал, на том он свете или на этом… И вообще, работа у него была такая, что… Нет, кто не испытывал, никогда не поймет! Когда возвращался домой, да взбирался на бабу, да та стонала под ним как заведенная… Как оглядывала потом Оксана его хлипкую «хвактуру» да говаривала: «И откуда что берется? Доходяга доходягой, а жрешь за троих и „паришь“ за семерых». Он отвечал просто: «Маленькая блоха больнее кусается», а сам-то знал: после пережитого волнения, азарта, когда вот, могли за руку схватить, и вообще… После этого разрядка нужна. И он ее имел.

Но мечта есть мечта. Это почти святое. Ворону хотелось фарта, настоящего фарта, чтобы уши торчком. И еще – хотелось славы. Нет, он не завидовал ни этим качалам, «мясу», торпедам, живущим так удало и так недолго, ни авторитетам крутым из воров – сам понимал, до таких верхов и тронов у него и характеру маловато, и умишко не сфурычит. Сейчас такая крутизна пошла, что умища иметь нужно пуд. Это тебе не царем или там президентом, тут если где прокололся, косяк запорол, так и налетел на пулю. Да и много всего нужно, чтобы сошлось так вот по судьбе, у него не сложилось и уже не сложится. Но…

Ему хотелось сорвать Куш. С большой буквы. И пусть после выплат в общак, после кутежа останется чуть-чуть, зато пойдет о нем. Вороне, слава: фартовый! А ежели куш будет велик круто, братва и через пять лет, и через двадцать, и через сто о нем попомнит: дескать, был такой Ворон, фартовый вор, и жил по понятиям.

Нет, никакого преступления века вроде ограбления банка, музея или там выставки исторических драгоценностей он не замысливал, но в фарт верил: должно же и ему когда-то повезти. В какой-то книжке он читал про одного вора: жил себе тихо, еще в советское время, держал ребят на «железке» близ ювелирной скупки, и один из тех его парнишечек сторговал у старушенции брошь за четыреста рублей тогдашними деньгами, считай, как за одну оправу рыжую; ни старушонка цены не знала, ни этот лох-мальчонка, а в броши той каменюка был, алмаз с голубиное яйцо в цену немереную! Дальше писатель уже наврал: пошел, дескать, тот вор, сдал эту реликвию историческую то ли в музей, то ли еще в какую контору, да еще и срок за нее потянул – решил честным стать и на свободу после отсидки с чистой совестью выйти! Тьфу! Чем такое вкручивать, лучше бы в альфонсы тот писака подался, бабам арапа заправлять: бабы, они любят, когда врут складно да красиво!

Так и жил Коля Воронин да ждал: должна ведь удача ему хоть раз так-то, по-крупному улыбнуться, а?! А уж он тогда эту синюю птичку за хвост и в клетку – не упустит!

Осень приносила оживление в его профессиональную жизнь. Начинали работать театры и выставки, показы и презентации… И хотя люди в карманах не носили пачки баксов или бриллиантовые колье, на жизнь нащипать можно было с верхушечкой, с пенками.

Фестиваль «Альта-мода» обещал быть урожайным. Четыре бригады воров готовились к событию. Тут было что пощипать. «Новые» с супругами, подругами и чадами… Да ладно супруги, сами фазаны были птичками жирными: «котлы» по десять штук «зелени», заколки для галстука с бриллиантами, ручки от «Картье», самые недорогие – по три штуки… Есть где разгуляться! Пацаны работали в прикиде полных альфонсов: костюмы с иголочки, прически – волосок к волоску… Нет, не перевелись еще спецы!

А Коля Ворон, как всегда, пошел по индивидуальному «графику». Естественно, тупорылую охрану он проскочил так, словно их и не было: кургузый мужичок в пристойном рабочем халате и с большой потертой сумкой, полной каких-то проводов, плоскогубцев, зажимов, с маленькой металлической лесенкой… И бодигарды не обратили на него внимания. Ведь работяга для «вратарей» при дверях – часть пейзажа. А тут еще такой вавилон! Была бы охрана хоть немного профессиональная, а то так: отметится, что мероприятие под контролем, и известное на весь город агентство «Армард» отрабатывает свои денежки как положено – тупо и не суетясь.

Ворон еще с утра чувствовал азартное возбуждение. Он собирался работать по девчонкам: особого навара это занятие не приносило никогда, но многие из этих краль были подружками очень значительных задниц, а потому в сумочках вполне могли оказаться и баксы сотенными бумажками, и часики от Картье или «Ролекс», и другие дорогие цацки. Что-то попадется сегодня? Ум Ворона был ясен; он пытался было всякими доводами угомонить разыгравшееся воображение… Но…

Душа чуяла скорый фарт. Крупный. Сначала Коля взялся вычислять, кто будет этим «фазаном», потом плюнул: фортуна не любит рассуждений. Ты ей или веришь, или…

Или всю жизнь пашешь мужиком за твердую пайку. Третьего не дано.

Загодя он отомкнул махонькую каптерку электрика: сам электрик его стараниями запил вглухую; нет, Ворон с ним не пил, просто зарядил ребят, что выпивали в забегаловке рядом, а те уже загрузили Толика-электрика по самую маковку. По опыту Ворон знал: после такого принятия на грудь даже сама мысль о выходе на работу противна; ну а чтобы она была совершенно потусторонней, сунул Толяну в карман несколько крупных купюр, чтобы тому было чем занять себя, когда проспится. Сумку и халат он позаимствовал, как и ключи от каптерок и подсобок, причем не навсегда – следующим вечером собирался найти способ вернуть. Ибо четко знал: после сегодняшних краж начнется шум, завтра мероприятие будет наводнено шестерками, и ладно бы только ментовскими – под началом многих терпил, которых сегодня общипают, бывшие волки розыска, а сейчас – не раньше, просто загрузят в машину да так потолкуют, что отдашь то, чего не только не брал, но чего и в свете никогда не было!

А шорох начался куда раньше. Неужели умыкнули что-то этакое? Или у такой персоны, что она обиделась и высочайше повелела устроить показательный шмон?!

Такое было в прошлом году: то ли в поезде, то ли на вокзале у замминистра самых внутренних дел подломили портмоне. Так этот терпила закрыл вокзал на неделю!

Еноту понятно, доходы попадали: воры, кидалы, билетчики, проститутки, квартирники недополучали с пассажиров, менты вокзальные недополучали с них всех, но тут уж ничего не попишешь: стихия. Да и министры не каждый раз ездят.

Не-ет. В коридорах проскакивало множество людей, вроде бы бесцельно, но Ворон опытным глазом отметил их целенаправленное ничегонеделание. Он уже подумывал, как бы отыскать себе достойное электрика занятьице, чтобы не маячить и прикинуть ситуацию, когда к нему обратились:

– Ну вот, наконец-то! – Красивая, стильная дама лет тридцати взяла его за рукав халата. – Пойдемте! Там задохнуться можно!

Она устремилась вперед, Ворон шел за ней, присматриваясь. Девчонок было множество, все они свалили шмотки – сумочки, сумки, пакеты в малом зале; кто-то из красоток за вещичками бдил, но бдение это было таким, что стащить половину «изобилия» мог бы даже ленивый! Ну да это потом. Ворон верил своему чутью, а чутье подсказывало: не суетись!

– Вы только посмотрите! Здесь задохнуться можно! В маленькой гримерной набилось человек пятнадцать – двадцать девчонок. Здесь же работали стилисты. От сушилок, электрощипцов да и от дыхания набившихся в комнату людей духота действительно была страшная.

– Я уже двадцать минут пытаюсь связаться с кем-нибудь из вашего начальства!

Девчонки скоро в обморок начнут падать!

– Ну, это совсем лишнее…

– И по всей этой линии не работает ни один кондиционер. Напротив во всех гримерных работают, а здесь – нет.

– Разберемся, – авторитетно пробурчал Ворон, щелкнул для порядка тумблером. – Это на щите смотреть надо. И по другим гримерным, если последовательное соединение…

– Да смотрите где хотите, только исправьте! У меня уже здесь голова раскалывается, а всего минуту стоим! – Она обратилась к девушкам:

– Оля, Лена и Оксана, вы готовы? Быстренько, в пятый блок, посмотрите расписание. Олег хочет по этой коллекции хотя бы один прогончик устроить полностью, а то… – Она снова посмотрела на Ворона:

– Сумасшедший дом! Ничего не успеваем! – И выпорхнула.

Ворон прошелся по гримерным, засветился. Теперь у него было полное право слоняться везде. Он снова пересек малый зал, где девочки складывали вещи под надзором то одной, то другой не слишком внимательной красавицы, прошел в коридорчик, нашел в закутке распределительный щит: почему бы не сделать доброе дело и действительно не исправить систему вентиляции? На щите должна быть схема.

Он открыл гвоздиком смешной замочек, а когда увидел того лощеного лоха, словно кто шепнул ему: сейчас.

Мужчина с «дипломатом» шел скоро. По краю зала. Когда он почти приблизился к коридорчику, то сделал неуловимое движение и подхватил из кучи вещей сумку – кожаный рюкзачок. Это движение его осталось не замеченным никем, кроме Ворона.

Сам он поспешил уткнуться в щит, причем открыл дверцу так, чтобы у незнакомца даже сомнения не возникло, что он мог видеть.

Молодой человек скоро прошел мимо Ворона и скрылся в туалете для сотрудников.

Обратно он появился через пять минут с той же сумкой и с «дипломатом», только «дипломат» был заметно полегчавшим, а рюкзачок – заметно потяжелевшим.

Возвращался в другой коридор мужчина тоже через малый зал, и Ворон успел приметить, что бросил он рюкзачок совсем не в ту кучку, из которой взял. Причем обратно его он нес ни от кого не таясь, вроде подруга попросила доставить; подошел к куче вещей, отпустил комплимент девчонке-"стражнице", видно, пошутил или поприкалывался и положил модную сумку среди других вещей: дескать, Оля передала, сама срочно побежала краситься.

Сердце Коли Воронина билось азартно и скоро: это фарт. Он не заспешил, не поленился пройти за молодым человеком и заметил: того пасли. Причем два хвоста – пареньки в джинсовках, сидевшие в служебном кафе с насквозь прозрачными стенками, – чуть ли не вздохнули облегченно, когда «объект» объявился, преспокойно сел за столик и заказал чашку кофе с коньяком: судя по всему, они потеряли его несколько минут назад вчистую, но суетиться, бегать и искать в наглую по каким-то своим причинам опасались.

Один из хвостов проговорил нечто в переговорную рацию, лежавшую на столе, в чем тоже не было ничего необычного – почти у всех здесь были такие: главный режиссер действа командовал с пульта настоящей армией ассистентов, костюмеров, художников по свету, девушек-менеджеров агентств, каждая из которых, в свою очередь, своей стайкой длинноногих моделей.

Права была красивая дама: сумасшедший дом. Но то, что в мутной воде легче рыбку ловить, – факт. И, судя по всему, в этом «пруду» рыбачил не он один.

Ворон вернулся в маленький зал. Одни девушки переодевались к показу, другие носились взад-вперед по ведомым им делам. Рюкзачок лежал там, где его оставили.

Заметил Коля и девчонку: молоденькая, лет семнадцати, русоволосая, она порылась в груде вещей, спросила что-то у стоявшей рядом девушки – та только плечами пожала; видно было по лицу, что она расстроена. Потом к ней подошла та самая красивая дама, что-то сказала; девочка глянула на часы и направилась в служебное кафе.

На сцене грохотала музыка. Девчонки прибегали, убегали. Рюкзачок никого не волновал. Коля Воронин закрыл распределительный щит, дождался, когда вокруг кучи с ве' щами никого не окажется. Вышел из своего закутка озабоченно, деловой походкой. Проходя мимо кучи вещей, уронил лесенку. Наклонился поднять. На него не обратили особого внимания. Движение было скорым, отработанным: рюкзачок исчез в объемистой рабочей сумке Ворона.

Он прошел коридор, еще один. Проскочил по кругу еще пяток коридоров, убедился: никто за ним не следил. Через пять минут оказался в каптерке, закрыл за собой дверь на хлипкий шпингалет, перевел дух. Сердце стучало гулко и часто: будет смешно и глупо, если он потянул пустышку и все эти штучки – просто игра воображения. Закурил, перевел дух и только потом расстегнул рюкзачок, развязал.

Увидел, как чуть-чуть подрагивают руки. Запустил их внутрь и выудил обычный целлофановый пакет. Всего восемь увесистых, вглухую запаянных пакетов из толстого целлофана, в каждом – белый порошок. Мужчина улыбнулся одними губами: в том, что это не мука, он был уверен точно.

Ворон почувствовал, как колотится сердце и пот заливает глаза. Уходить, и немедленно!

Автоматически он затолкал все обратно в рюкзачок, сам рюкзак уложил в свою объемистую сумку на самое дно: бросать его в каптерке – это как себе в суп плюнуть! Если рюкзачок найдут-таки здесь, то его очень скоро вычислят, выдернут и вывернут наизнанку. В прямом смысле.

Сверху он уложил кусок дерюги, мотки проволоки, инструменты, стараясь, чтобы какой колюше-режущий инструмент не продрал ненароком рюкзачок. Хотя кожу продрать и непросто, береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. А то и похуже.

Теперь нужно было чисто уйти.

Не торопясь, Коля выкурил половинку «Примы», вытащил из внутреннего кармана кургузого пиджачишка загодя припрятанную фляжку с водкой, сделал крохотный глоточек, прополоскал рот, чуть-чуть плеснул на пиджак. Загасил пальцами бычок, приклеил к нижней губе. Из каптерки объявился с самым деловым видом, но пошел не через служебный выход, а за кулисы. Полюбовался представлением, дождался, пока музыка дошла до заключительных аккордов и девушки начали спускаться с подиума, пробурчал нечто, шмыгнул в темный зал. Его глаза привыкли к темноте, и потому он уверенно шел по проходу до двери, над которой зеленым горело: «Выход».

Глава 2

После тьмы зала вестибюль сиял, Ворон прищурился, окидывая все единым взглядом, и тут же опустил глаза. Давешний молодой человек шел в сопровождении двух других не менее подтянутых, но куда более накачанных и деловых; притом держался он достаточно беззаботно и свой пустой «дипломат» нес уверенно. Итак, хлопчика повязали, и он веселится, что «приземлят» его чистеньким, как голубя из Ноева ковчега. Хм… Надо думать, он уже нашел или еще найдет способ поделиться со товарищи, где уже заныкал драгоценный белый порошочек, и вот тут их всех ожидает разочарование. Очень крупное разочарование. Головы полетят или мозги из этих голов – в пол, в потолок, на мостовые…

Он вышел почти вслед за молодым человеком и сопровождающими, заметил, как того усадили в «Волгу», успел сделать вывод: комитетчики. Хотя здесь они назывались и по-другому, ну да комитетчик, он комитетчик и есть, его хоть горшком назови, хоть корытом – по повадке видать.

Коля шел не спеша, запрыгнул в кстати подошедший троллейбус, снял халат и спрятал сверху в сумку, проехал пару остановок, выскочил, нырнул в метро, два раза поменял линию, вышел наконец на нужной остановке и уже спокойно и не дергаясь добрался до станции. Электричкой до Вишневого было минут пятнадцать.

Дома он оказался в половине двенадцатого. Оксана ждала, в доме вкусно пахло варениками. Коля отомкнул дверь ключом, вошел на кухню. Женщина возилась над раковиной. Ворон уронил сумку, одним махом задрал ей подол и спустил трусы.

– Ой! – вздрогнула Оксана вроде от неожиданности, зашептала скороговоркой:

– Погоди, налетный…

Но когда он вошел в нее, она оказалась влажной и готовой: она ждала, заметила, что он подходит, и ждала, повернувшись спиной, выпятив сдобную задницу так, как ему всегда нравилось… Они повалились на пол, женщина кончила раз, другой, третий, а он знай гонял, зверея и возбуждаясь. Его «парень» был как каменный, он снова развернул женщину спиной, вытащил и с маху вогнал его, влажного, в другую щелочку. Она напряглась сначала, но снова стала постанывать, а он двигал животом, словно неутомимая машина, пока не зарычал, перехватив руками ее спину…

– Ну вот, теперь синяки опять будут, – ласково прошептала женщина, оглаживая его продолжающее стоять «орудие». – То-то ты как бешеный бык… Просто бык, и все…

– Она поцеловала его, а Колян лежал на спине и чувствовал спокойствие и блаженство; казалось, сейчас какая-то фраза «Я тебя люблю» – и он заплачет, разрыдается, будто маленький ребятенок, уткнувшись Оксанке в грудь… Но такой глупости она не говорила никогда. И не скажет. А он и подавно. А жаль.

Ворон встал, заглянул в умывальник, подхватил оставленную в прихожей сумку.

– Ты чего, есть не будешь?

– Пока не буду.

– Я и вареники приготовила, с поджарками, как ты любишь.

– Не, Ксюха, потом. Утром. Сейчас устал как зверь.

– В «скворечнике» ляжешь?

– Угу. Там воздух свежее.

– А то ко мне бы под бок.

– Завтра.

– Ну завтра так завтра.

Николай поднялся по скрипучей лесенке в крохотную пристройку, которую называл «скворечником», плотно задернул шторы. Вытянул из сумки пакет, из него – плотный увесистый пакетик. Чувствовал, как дыхание снова стало неровным. Когда-то он баловался кайфом и знал, что… Подстелил на столик чистую белую бумажку, достал бритвенное лезвие и, разом решившись, полоснул по плотно набитому пакету.

Немного порошка просыпалось на газету, он послюнявил палец, окунул в липкую массу, положил на кончик языка. Героин. Исключительной очистки.

Ворон откинулся на койку, ощущая во рту специфический привкус. Пошарил на столике, вытащил из пачки сигарету, взял зажигалку, чиркнул кремнем. Прикурил.

Долго смотрел на язычок пламени. Захлопнул крышку, огонек погас.

Он лежал и смотрел в потолок. Восемь пакетов. В каждом, если прикинуть, граммов четыреста. Вернее, четыреста граммов. Этот товар любит точный счет. Значит, три килограмма двести граммов. Качество отменное. Ну а общую сумму он может сосчитать и без калькулятора, если грамм этой «дури» на рынке стоит двести пятьдесят долларов. Если он, Ворон, ошибся, то только в сторону уменьшения.

Пожевал губами, стараясь явственнее ощутить привкус на кончике языка…

Удивительной очистки «дерьмо». Сработали из азиатского сырья где-нибудь в здешнем НИИ хорошие лаборанты. Такой очистки на шаромыжку не добиться. Снова пожевал губами. От общей суммы кружилась голова и без всякого кайфа.

Сегодня был фарт. Вернее, Фарт! С заглавной буквы! То, что находится в этих пакетиках… Это будет… Николай снова пожевал губами, и как он ни старался, сосчитать не мог. Выругался, спустился вниз, взял старый задроченный калькулятор, с каким Оксанка приторговывала всяким тряпьем на рынке, вернулся и нажал поистертые кнопочки…

Как он ни был готов, цифра его поразила.

Восемьсот тысяч долларов! Восемьсот тысяч! Долларов! Лежат на полу в «скворечнике»! Сейчас, когда любой отморозок за пару штук «зелени» кончает молотком престарелую старушку, будто она и человеком никогда не была! Восемьсот тысяч долларов!

Это был Фарт!

Ворон снова стал тискать истертые клавиши счетной машинки. Даже если взять самую низкую, даже оптовую цену куда более грязного «дерьма», чем это, цена улетает за полмиллиона долларов. Влегкую.

Ворон почувствовал, как устал. Он был не фраер и не лох, чтобы решить, что такую партию «дури» он сможет спихнуть легко и без потерь, минуя, скажем, Кондрата или Беню-одессита. Хотя… И Украина велика, а Россия – и подавно. К тому же он, хоть и не часто, катался по кайфу, все хаты и всех сбытчиков знал. Такой «дури» в Княжинске не было. Никогда. А за каким рогом она оказалась в «Юбилейном»? Тоже понятно и еноту: титулованных гостей съехалось, как грязи. Ясно, что Карден вряд ли потащит наркоту в сумчаре через бугор, а вот кто-то из педерастических мальчиков или плоских анемичных девочек в этом безразмерном ворохе одежек-без-застежек – вполне. Коллекция Кардена Houte Couture – это звучит. Ни один поганец не решится детально шмонать выставочную одежонку от маэстро, не рискуя налететь на звиздюлину от своего же начальства: все-таки впервые почетный гость в независимой Украине! А Княжинск – тот же Париж, как любят заявлять батьки из Верховной Рады!

Кто-то продумал все кардинально. И это кто-то не Кондрат и не Беня: у этих даже на двоих думалка так кучеряво не сработает. Получить «дурь» от черных дрянной очистки, запустить по городу и окрест – это они мастера, а вот сработать через высокую моду – кишка тонка! Так к кому же обратиться? К самому Автархану? Повод?

Повод ох какой значимый: кто-то гонит наркоту на Запад мимо него, да в таких количествах, да такого качества! А в Западной той Европе эта «дурь» – ишь, даже язычок радуется, очищена – суши весла! – улетит в цене к четыреста за граммулечку! Даже если по низшей цифре, это… Мужчина снова потискал пимпочки калькулятора… Миллион двести восемьдесят тысяч! Долларов! Уф! Ворон перевел дыхание, чувствуя незнакомое прежде напряжение и какую-то тяжелую, тревожную усталость. Хорошо, хоть Ксанке успел заправить: сейчас не то что «гонять дурака» не хочется, а и не шевельнешь его ни краном, ни домкратом, хоть всех этих подиумных красотулек нагишом перед ним построй! Да и не любил он худых. Баба, она в теле должна быть, чтобы дышало все… Хм… Понятно, чего эти банкиры хреновы, по слухам, импотенты все: им бабу трахать надо, а у них сплошная цифирь в башке крутится, да немаленькая, да мыслишки гонят не догонят одна другую: как бы не налететь так, чтобы голова на плечах осталась в неприкосновенности. Да и опять же трахать этим банкирам кого? Тех же таранок худосочных, мода теперь такая, хошь не хошь; может, их с пивком и хорошо употребить, а ему, Коляну, нравились сдобные, как пышки, и горячие. И снаружи, и внутри.

Фарт… Нужно теперь помыслить, как этот фарт обернуть в деньги… В хорошие деньги. Да чтоб голова на плечах задержалась. Он ведь не банкир какой-нибудь, чтобы башку не жалеть. Своя, не чужая. А спешить ему покуда некуда.

Чтобы как-то отвлечься от тревожных и непривычных мыслей, Колян вытряхнул все из сумки на пол. Ага. Косметичка со всякими бабскими причиндалами, проездной, читательский билет с фотокарточкой. Красивая девчушка, только маленькая еще. А глаза – просто обалдеть можно. То ли досталось ей уже на коротком веку, то ли…

Нет, точно досталось, Ворон повидал этаких глаз. Глебова Елена Игоревна. М-да…

Не повезло сегодня Глебовой Елене Игоревне: сумчару умыкнули. А может, наоборот, повезло: забери комитетчики, или как их там, этот рюкзачок, ей бы отмываться до костей, и все одно – не отмыться. А сумка, подумаешь, – погорюет и плюнет, а впредь умнее станет. Это уж точно.

Еще в сумке оказался мишка. Забавный такой плюшевый медведик, довольно тяжеленький: внутри был механизм. Надо думать, механизм тот сломался давно; плюш на шкурке пообтерся совсем, один глаз – свой, другой – перламутровая бусинка пришита, но пришита крепко, видать, давно медведика чинили, может, лет десять тому; а у девчонки той или детство еще не отыграло, или друг это ее… Вот и таскает везде.

– Ну что, Потапыч, не ведал, что ко мне попадешь? Погляди, как живет фартовый Ворон, позавистничай. Все одно – не скажешь никому, а потому от тебя никакого вреда. Правда, и пользы немного, а, косолапый?

Колян поставил медведика на широкий подоконник, щелкнул ногтем по голове, и она закачалась плавно из стороны в сторону.

– Не соглашаешься? То-то, что не соглашаешься… Может, видывал ты в своих лесах игрушечных куда поболее всего, что людишки знают, а, Потапыч? Молчишь? Ну молчи, молчи… Молчание – золото.

Ворон взял еще сигарету. Хватит попусту языком молотить. Думать надо. И решать.

А то ежели чего, узнает кто из братвы, так они и решат: скрысятничать вздумал Ворон-падаль, куш утаить! Вот тогда и будет о-го-го. По всей форме. Так что как ни крути, а надо к Автархану… Больше не к кому. Пятьдесят кусков ему, Коле Ворону, уж точно обломится, и слава среди братвы – это уже навсегда. Сначала тишком пойдет, шепотком, а все ж…

Ворон чиркнул кремнем, поглядел долгим взглядом на огонек… А все ж… Вот именно: не попробовать этой «дури» – ну никак нельзя. Получится, что он как пес какой: сцапал добычу, поднес хозяину, и сиди голодный, облизывайся, пока косточку дадут. Не, не попробовать нельзя. Нужно даже попробовать, обязательно!

А то вдруг не так вкусна сметана, как бела? Аккуратно заклеил скотчем отверстие в пакете, оставив только то, что просыпалось на бумажку, – граммулечку.

Остальное загрузил обратно в рюкзачок, а его сунул в шкаф, в самый низ, да прикрыл сверху хламом. Вот бабы! У Оксанки этих платьев – груды, а никакой тряпки спроста не бросит: жалко. Грузит куда можно и куда нельзя – баба!

Колян глянул на часы. Четверть второго. Время есть: отлетай, сколько душа пожелает, Оксана никогда его не будит, если он в «скворечнике» залег; да и к «дури» она относилась спокойно – конченым он вроде не был, а что соломку вываривал… А кто в Вишневом не вываривал? Наоборот, порой он сварит себе дозу, уколется да такое в постели устроит, что… «Болт» как каменный, по три часа соколом летает! Сама Оксанка, правда, ни-ни. «Дури» не терпит, считает баловством зряшным. Вот то ли дело горилки, да на зверобой-траве, выпить, да закусить богато, да песен попеть. Это она охоча.

За размышлениями спустился Колян по скрипучей лестнице; починил бы давно, да такая ему и была нужна: никто втихаря не подберется. А у него там, в шкафчике, «тулка» да патроны с жаканом да картечью: и криминала никакого, а так пропишешь кому незваному, если что, – никакой «Макаров» таких дырок не понакрутит.

На кухне зачерпнул Колян водички из ведра, выпил, чувствуя, как зубы стучат о железо кружки: уже подперло. Не, он не конченый, но уж очень «дурь» хороша, и удерживаться нет ни охоты, ни резона. Да и заслужил он сегодня, точно заслужил.

Зачерпнул еще кружку, бросил туда ложку столовую, поднялся в «скворечник».

Осторожно подхватил сухой бумажкой щепоть порошка, ссыпал в ложку, аккуратно, на пальчиках, по капле, наносил в нее воды. Откинул крышку зажигалки, чиркнул кремнем, подставил ложку под огонек, с удовольствием наблюдая, как пузырится по краям жидкость, прежде чем сделаться однородной. Подержал, пока остынет, аккуратно, по капле, слил в приготовленный пузырек темного стекла.

«Боян» он тоже приготовил загодя. Не какой-нибудь одноразовый стручок, как у всякой там нечесаной швали: фирмовая машинка, своя. Аккуратно наполнил шприц, чуть притравил, пока не показалась на кончике иглы крохотная капля, согнул руку в локте.

Он не конченый и даже не наркоман; так, случается у него, конечно, раз-два в месяц, но это баловство, не больше. Вот и «дорожка» тут как тут, даже и жгута не нужно. Ловко и ласково он проткнул вену, подождал полсекунды и мягко надавил на поршень, давил, пока не опорожнил шприц. Горячая волна мгновенно прошла по телу, стало тепло, голова закружилась, но едва-едва… Ворон извлек шприц, положил на столик, прикрыл полотенцем. Откинулся на подушку.

– Ну что, Потапыч, поехали? – щелкнул он плюшевого медведика и откинулся на постель, прикрыл глаза, ожидая, чувствуя уже первый, самый сладкий «приход».

Мишка укоризненно качал головой.

– Не одобряешь, косолапый? – приоткрыл на мгновение веки Ворон. – Ну и дурак.

Вам, медведям, кайфа не догнать. Так и живете сиротами.

Ворон снова упал на подушку, но не ощущал уже ничего. Тело стало легким, как пух, а легкий, ласковый ветерок поднимал его и готов был мчать к невиданным красотам и невыразимым наслаждениям…

Медведик стоял на подоконнике и косил укоризненно лиловым глазом. Голова его продолжала покачиваться из стороны в сторону, и блики света, играющие в темном зрачке, делали этот взгляд осмысленным, печальным и мудрым.

1 2 3 4 5 ... 9 >>