Симона Вилар
Огненный омут

Епископ заметил, как на спокойном лице Роберта появилось досадливое, почти злое выражение. Он недовольно покосился на Эбля, в то время как остальные зашевелились, заерзали, занервничали, но все явно ожидали, что же ответит прелат. Но Франкон медлил. Не спеша поковырял отточенным ногтем мизинца в зубах.

– А приманкой, как я догадываюсь, должна послужить именно Эмма из Байе?

Теперь он глядел только на Роберта. Герцог откинулся на спинку стула, положил руки на резные подлокотники.

– Дело в том, что один из дьяков-писцов, из тех, что присутствовали сегодня в зале капитула, оказался шпионом Роллона и явно слышал, как вы призывали франков к союзу против норманнов. О, не волнуйтесь. Мои люди схватили его, и он не попадет в Нормандию до тех пор, пока вы не изъявите согласия помочь нам.

Франкон нервно стал слизывать жир с пальцев. Насколько он знал Роберта, тот никогда не угрожал зря. Видимо, он и в самом деле не доверял Франкону, или же дело, которое ему хотели предложить, и впрямь столь серьезно. Проклятье! Ему бы самому пора было сообразить, что Роллон – уже не тот простак-варвар, который полагался лишь на силу своего оружия. Становясь цивилизованным, он перенимал у франков не только умение допрашивать людей в пыточной, но и засылать своих соглядатаев.

– Вы медлите, Франкон? – услышал он негромкий вопрос Роберта.

– Думаю, у меня нет выхода. В чем же заключается ваш план?

Роберт согласно кивнул.

– Нам надо выманить Ролло из Нормандии еще до того, как он объединит всех викингов для решительного похода. Мы же, в свою очередь, примем ваши условия и заключим союз меж всеми находящимися здесь, чтобы нанести ему решительный удар. И местом нашего объединения, местом ловушки станет город Шартр.

Епископ Шартрский Гвальтельм принял вид мученика, возвел очи горе и согласно кивнул.

– Мы избрали Шартр, так как это один из наиболее укрепленных городов, где Роллон может застрять надолго, в то время, как Рауль приведет войско из Бургундии, а Эбль – из Пуатье. Мы окружим его и вынудим принять наши условия – и он отступит из земель Вермандуа и Иль-де-Франса и примет крещение. Видите, наши желания совпадают, Франкон, и вам нет смысла отказываться от нашего предложения.

Франкон задумчиво пожевал губами.

«Они хотят прослыть крестителями Ру, особенно герцог. Ведь тогда его престиж во Франкии превзойдет авторитет самого Каролинга, а Роберту, рвущемуся к власти, только этого и надобно. Немудрено, что он пошел на сговор с этими правителями втайне от короля. Не стоит и спрашивать, ведомо ли об их союзе Простоватому. Однако при чем здесь Эмма? Ее охраняют, как зеницу ока, и если эти сеньоры и хотят сделать ее приманкой, то им следует припомнить, сколь неудачными были все предыдущие попытки ее похищения, а ведь как невеста брата Ролло она была куда хуже оберегаема, нежели теперь, когда она стала почти что королевой Нормандии».

Когда он высказал свои сомнения вслух, Роберт согласно кивнул.

– И тем не менее, если Эмма окажется в Шартре, Роллон немедленно последует за ней. Всем известно, какова привязанность к ней Роллона, но мы надеемся, что нам при вашей помощи удастся похитить Эмму.

– При моем участии? Я не ослышался ли? – Франкон оторопело поглядел на собравшихся. – Клянусь Вифлеемской Богородицей, но у меня еще не пропало желание сохранить голову на плечах, ибо, сдается мне, ее место именно там.

– Клянусь всеми святыми! – подскочил Эбль. – Я ведь говорил вам, что этот поп струсит и забудет все свое красноречие, каким он пленял нас сегодня, и захочет, чтобы мы без него выгребали каштаны из золы.

Теперь Роберт улыбнулся. Заметил, что Франкон достаточно разумен, чтобы не позволить им направить его красноречие против него же, дабы скрыть смысл своих речей от Ролло. И он примет все их условия. К тому же их планы насчет крещения язычников совпадают, ибо он советовал силой смирить Роллона. Под Шартром же у Роллона не будет иного выхода. И герцог стал объяснять, насколько удобной ловушкой для норманнов окажется Шартр и к каким великим последствиям может привести, если Ролло попадет в нее.

Франкон почти не слушал его. Он лихорадочно искал выхода. Нет, он совсем не желает, чтобы Ролло уличил его в предательстве, как и в попытке похищения его жены. Пожалуй, в похищении и был какой-то смысл, но эти люди не понимали, что Ролло недоверчив и проницателен, как царь Ирод, и у него просто нюх на измены, а Франкона прошибал пот при одной мысли, что его могут в чем-то заподозрить.

Он воспользовался первой пришедшей в голову мыслью и, перебив Роберта, стал говорить, что весь их план с приманкой в лице Эммы может потерпеть крах, ибо, несмотря на кажущееся согласие меж Роллоном и его женой, их семейная жизнь изобилует ссорами, причем Эмма нередко грозится покинуть Ролло, поэтому ее внезапное исчезновение может быть расценено как побег. А тогда Ролло, не имеющий привычки прощать предательства, вряд ли согласится срывать план завоевания Франкии ради того, чтобы очертя голову вести своих людей к хорошо укрепленному Шартру.

Закончив речь, Франкон был удовлетворен тем, как скисли лица собравшихся. Однако Роберт оставался невозмутимым.

– А если Эмма исчезнет вместе с наследником?

Франкон только заморгал.

– Воистину, вы говорите невозможные речи, миссир. Гийом Нормандский еще дитя, но вместе с тем он пока наша единственная надежда, что когда-нибудь Нормандия станет христианской. К тому же я не мыслю, как вы хотите похитить возлюбленную Ролло, да к тому же еще с младенцем.

Возможно, он сказал это излишне запальчиво, ибо если судьба Эммы как не оправдавшей его надежды его не очень-то волновала, то этот мальчик, его крестник, был дорог епископу не только как христианин, но и как ребенок, к которому он прикипел всем своим старческим одиноким сердцем. В это время Далмаций повернулся к Роберту.

– Я думаю, настало время ознакомить преподобного епископа Руанского с нашим планом.

Герцог согласно кивнул, сплел пальцы, глядя поверх них на Франкона своими пристальными темными глазами.

– Насколько известно, одним из условий нынешнего мирного договора с Карлом, с вашей легкой руки, стало возвращение в нормандский монастырь Святого Адриана, близ местечка Эвре, мощей этого святого.[14]14
  Во время набегов викингов, монахи, покидая свои обители, увозили с собой мощи святых, что влекло за собой падение престижа монастырей и, следовательно, их обнищание.


[Закрыть]
Воистину, Карлу не следовало брать на себя смелость в этом вопросе, так как останки этого святого покоятся в моих владениях, однако я, пожалуй, готов их вернуть при условии, что вы, как глава нормандских христиан, организуете шествие в Эвре, куда будут доставлены мощи Святого Адриана. Подобное не вызовет к вашей особе никаких подозрений, и вся трудность для вас заключается лишь в том, чтобы уговорить Эмму принять участие в крестном шествии для встречи мощей. И она должна взять с собой сына. Дальнейшее уже не будет зависеть от вас.

Франкон перевел дыхание. В том, что ему предлагал Роберт, не было ничего опасного лично для него, а про себя он отметил, что вряд ли он будет настаивать, чтобы Эмма взяла в дорогу Гийома. Однако теперь Франкону стало любопытно, как же задумал Роберт похитить племянницу, ибо нет сомнений, что она отправится в путь с большим эскортом и внушительной охраной. И Франкон не преминул заметить об этом слушателям, причем не захотел скрыть иронии в голосе.

Роберт чуть улыбнулся, а среди присутствующих произошло какое-то движение.

– Дело в том, досточтимый отец Франкон, – начал Роберт, – что у нас есть человек, который клятвенно заверил, что он сможет выманить Эмму с ребенком в лес, где мы будем ее ожидать.

Помимо воли Франкон повернулся к Ги Анжуйскому, однако тот сидел потупясь, на глядевшего на него Франкона бросил будто даже смущенный взгляд исподлобья.

«Нет, этот не чета Роллону, – подумал Франкон, – Эмма ради него не станет рисковать своим благополучием».

Но в этот момент Роберт обратился к супруге:

– Думаю, настало время познакомить епископа Руанского с дамой из Этампа.

Франкон был несколько озадачен, что герцог отдал распоряжение привести «даму из Этампа» не обычному прислужнику, а собственной жене. Это могло означать две вещи: во-первых, эта таинственная особа столь приближена к герцогу, что проживает если не в одних, то в смежных покоях с Беатриссой. А во-вторых, герцог желает, чтобы как можно меньше людей знали о ее присутствии здесь.

Франкон ощущал на себе взгляд Робертина, прямой, испытывающий. Даже при неровном освещении от горящих в чашах на треногах огней это было заметно. А рядом нервно перебирал четки Ги Анжуйский. Франкон даже на расстоянии чувствовал его напряженность. Этот, пожалуй, наиболее других заинтересован в похищении Эммы. К пище не притрагивался, в то время как Эбль, Герберт Вермандуа и остальные продолжали спокойно трапезничать.

Самым невозмутимым и словно бы не реагирующим на происходящее казался сидевший подле Роберта аббат Далмаций, полусвященник, полувоин, хороший стратег, но плохой поп, человек невежественный, но обаятельный и неглупый. Недаром Робертин сделал его своим приближенным и доверил ему командование большинством своих вавассоров. Сейчас он невозмутимо жевал изюм, заедая его засахаренными фруктами и зеленью, и даже дружелюбно подмигнул наблюдавшему за ним Франкону.

Наконец сзади раздался шелест женских одежд, зашуршал под шагами подошедших устилавший пол тростник. Сначала из полумрака появилась Беатрисса. Шедшая за ней женщина была гораздо выше, двигалась, как плыла. Ее длинная, почти до колен, палла[15]15
  Палла – драпирующий плащ. Голову покрывали вуалью или краем палла. Деталь одежды благородных женщин. Святых и Богоматерь в произведениях живописи обычно изображают облаченными в паллу.


[Закрыть]
была темного цвета, как у монахини, и это сходство усиливал большой серебряный крест на груди. Лицо почти скрывал надвинутый на глаза край паллы. Приблизившись, она поклонилась епископу, взяв его руку в свои, приникла к его перстню.

– Отец мой, благословите.

Франкон вздрогнул. Он узнал этот низкий тягучий голос, скандинавский акцент, но все еще словно боялся поверить своей догадке, и, когда женщина подняла к нему лицо, невольно перекрестился.

– О, великий Боже! Снэфрид?

Ошибиться было невозможно. Эти глаза – длинные, чуть раскосые, один блекло-голубой, другой – темный, как ночь… Да, перед ним, несомненно, была первая супруга язычника Роллона, та, кого в Нормандии все величали Белой Ведьмой.

Франкон еле перевел дыхание. Растерянно взглянул на Роберта, на Беатриссу, потом опять перевел взгляд на Снэфрид. Видел, как Лебяжьебелая медленно выпрямилась. Она стояла, сцепив тонкие белые пальцы, голова опущена смиренно. Она держалась, как христианка, но крест на ее груди казался епископу кощунством.

– Что означает сие?

Ответил герцог:

– Преподобный отче, позвольте представить вам нашу подданную, госпожу Агату из Этампа, нашу верную союзницу.

Франкон все еще ничего не понимал и вздрогнул, когда Эбль из Пуатье громко расхохотался.

– Не правда ли, такую красавицу тяжело забыть, Франкон, какое бы имя она ни носила!

И он поведал епископу, как эта женщина, оставив викингов, прибыла к нему, заявив, что готова принять крещение. После этого она испросила разрешения отбыть к герцогу Роберту, ибо имела к нему дело. Роберт принял ее милостиво и даже дал ей господский манс, земли с литами и крепостными в районе города Этампа, в самом центре Робертинских владений. Она, в свою очередь, поведала герцогу об основных местах стоянок язычников, указала все их слабые оборонные места, что и дало возможность Роберту почти захватить Вернон, а также потеснить норманнов на Луаре.

Именно она предложила план похищения Эммы, заверив, что Ролло, который под Сен-Мишелем готов был погибнуть в водах прилива ради спасения рыжей девушки, не задумываясь последует за ней куда угодно, и франкам не составит труда заманить его в западню.

Во время этой речи Франкон постепенно пришел в себя. И теперь он понял куда более, чем ему поведали. Он внимательно вглядывался в Снэфрид, спокойную, невозмутимую, с лицом бледным и словно бы безучастным. Она была все еще красива, эта женщина, но даже при неровном свете факелов было заметно, как сильно она постарела – деформировалась, словно измялась линия бледных губ, отяжелели линии шеи и подбородка, от крыльев носа пролегли вялые складки.

Время все-таки подчинило себе Белую Ведьму, и, видимо, чувствуя это, она решилась оставить своего нового возлюбленного Рагнара, не дожидаясь, пока он сам даст ей понять, что ему нужна более молодая и плодовитая жена. Поэтому-то она и решилась принять крещение, ибо теперь ей нужны были новые покровители и союзники.

Первым из них она выбрала Эбля, известного своей слабостью к красивым женщинам. А пленив его, она заставила всех забыть о своем кровавом прошлом, и позже, то ли понимая, что могущество Робертина превосходит власть «короля Пуатье», то ли сообразив, что Эбль не оставит ее при себе, если английский монарх ответит согласием на сватовство к его дочери, либо по каким-то другим причинам прибыла к герцогу, который дал ей земельные угодья в своих владениях. Но Роберт – не Эбль, он не так падок на женские чары, и раз он возвысил Снэфрид и даже приблизил к своей особе, то, значит, ей было что предложить взамен.

Все эти мысли с молниеносной быстротой проносились в голове Франкона, пока он краем уха ловил вялую, бесцветную речь герцога о том, что эта женщина, в прошлом язычница и разбойница, искренно уверовала в учение Христа. Франкон ни на миг не допускал, что Снэфрид искренна в своей вере, не верил в ее показное смирение и напрямик осведомился, какое значение имеет новоявленная Агата из Этампа к плану похищения Эммы. Заметил, как по устам финки при этом проскользнула легкая недобрая улыбка.

Говорил Роберт:

– Вы хорошо знаете сию женщину, Франкон. И вам должны быть известны некоторые ее э… особые способности.

– Какие у нас в Северной Нейстрии все называли колдовством, – уточнил епископ.

– Назовем их мягче – волшебством. Ибо не верить в сверхъестественные силы, значит, усомниться в текстах Библии и поставить под сомнение эпизод с Аэндорской волшебницей.

Франкона только позабавило желание Роберта уличить его в незнании Священного Писания, и он тут же сослался на то, что Бог очень строго повелел беречься чародейства, приказав «не ворожите и не гадайте». Роберт же, как и большинство присутствующих, не был силен в теологических спорах, а единственный, кто мог аргументированно потягаться с Франконом, епископ Шартский, был слишком занят своей раненой рукой, чтобы вступать в диспут. К тому же Роберт тут же пресек все сомнения, сказав, что Снэфрид готова им помочь заставить прийти к ним Эмму.

– Есть у меня власть над этой женщиной, – тихо начала Снэфрид, – и я обязуюсь велеть ей выйти куда угодно, если мой господин Роберт прикажет мне сделать это.

Герцог довольно кивнул.

– Агата из Этампа уже демонстрировала нам свои удивительные способности. Поэтому если вы сможете заставить Эмму с сыном на время уехать от Роллона – а встреча мощей Святого Адриана как раз прекрасный повод для этого, то эта женщина вызовет ее туда, где ее будем ожидать я и мои люди. Мы отвезем Эмму и мальчишку в Шартр, куда, нет сомнения, правитель языческих земель последует и по зову сердца, и для того, чтобы не быть осмеянным своими подданными как человек, у которого похитили жену.

– Но при чем здесь младенец Гийом? – не унимался Франкон.

– Дьявол, да он издевается над нами! – воскликнул потерявший терпение Герберт Вермандуа.

Франкон никак не отреагировал на его вспышку. Вермандуа можно было понять, так как его земли особенно пострадали в эту зиму. А вот Роберт… Франкон глядел в неподвижное лицо Снэфрид. Так вот за какую услугу она добилась земель от Роберта! Она, видимо, достаточно уверена в своих силах, раз могла убедить и его. А она ненавидит Эмму, и сейчас явно испытывает торжество от предстоящей мести.

Епископ вдруг словно почувствовал, как за невозмутимой оболочкой Снэфрид клокочет огненная лава гнева и ярости, а между тем на ее лице не дрогнул ни один мускул. И он ясно осознал, что перед ним стоит само воплощение зла.

Эта языческая ведьма все же дождалась своего часа! И он, благочестивый Франкон, вынужден потворствовать ее мести и потому, что связан с этими людьми как христианин, и потому, что сам дал им шанс погубить себя в случае неповиновения, ибо во всеуслышание на соборе предлагал им силой принудить Роллона войти в купель.

Выходит, у него нет выбора. Он не посмеет им помешать, не посмеет посвятить во все Роллона, и если он готов пожертвовать Эммой, то малыш Гийом… О, святые угодники, только не Гийом!

– Как мы должны понимать ваше молчание? – вывел его из оцепенения негромкий вопрошающий голос Роберта. Его темные брови сошлись к переносице, в лице появилось нечто, не предвещающее ничего хорошего.

И все же Франкон решился.

– Одно слово, миссиры. Всем известно, что эта женщина имеет все основания недолюбливать Эмму. Готовы ли вы отдать жизнь и судьбу Гийома в руки отвергнутой жены Роллона? Кто знает, передаст ли она вам ту, на которую вы возлагаете такие надежды, или посчитает нужным свести счеты с соперницей сразу?

Ги Анжуйский резко повернулся. Он впервые подал голос:

– Та, о ком вы говорите, подвергает свою душу куда большей погибели, живя в блуде с демоном Ру. Что же касается этой женщины… То я неотлучно буду при ней, дабы из рук в руки принять Эмму. К тому же…

– К тому же, – перебил его Роберт, – никто просто так не решится отказаться от поместья с двенадцатью бонуариями пахотной земли, с шестью арпиенами[16]16
  Старинные земельные меры. В бонуарии около десятины, или десять арпиенов.


[Закрыть]
луга и виноградника.

Франкон пожевал губами. Зная Снэфрид, он не очень верил в ее меркантильность, хотя когда не за горами старость… Но куда больше он верил в заботу об Эмме этого анжуйца.

И тогда он возвел очи горе.

– Да свершится воля Божья. Я готов помочь вам и удалить Эмму от Роллона.

А про себя он подумал, что сделает богоугодное дело, если спасет от этих волков маленького Гийома.

Он еще какое-то время беседовал, обсуждая подробности похищения. Франкон так и не заметил, когда удалилась Снэфрид. Она точно растаяла во мраке сводов. И так же беззвучно она вновь появилась перед ним, когда он в сопровождении Ги Анжуйского вышел из усадьбы.

Ги только отошел к конюшням, чтобы привести мула и растолкать задремавших на сеновале охранников, как Франкон оказался лицом к лицу с бог весть откуда возникшей Снэфрид. Он отшатнулся, когда она сжала его локоть с недюжей для женщины силой.

– Только попробуй что-то сорвать, колокольный страж, – произнесла она на своем языке, но так невозмутимо, словно вновь просила у него благословения. – Только рискни, и я присоединю тебя к числу моих недругов, а моя месть всегда находит того, кто имел несчастье стать мне поперек дороги.

Теперь это была прежняя Снэфрид. Еле различимая в полумраке, она показалась ему еще более жуткой. Франкону с трудом удалось удержать дрожь в голосе, когда он, потирая локоть, произнес:

– Ты все же дождалась своего времени, Снэфрид.

Уголки ее губ чуть приподнялись на совершенно неподвижном лице.

– Когда-то я поклялась, что отомщу. Отомщу им обоим. И мое время пришло. Нет, поп, я не хочу убивать их, но я не позволю этим двоим, ненависть к которым у меня все возрастает, и далее наслаждаться своим счастьем. Я разобью им сердца. И эта рыжая узнает, каково это, когда он откажется от нее, уличив ее в предательстве ради франков. А если не откажется… Что ж, значит, он глупец, и я отомщу ему, лишив его королевства, загнав в ловушку, отдав этим псам, которые считают себя христианами, но вмиг превратятся в волков, едва почувствуют запах его крови.

По спине Франкона прошел холодок от металла, зазвучавшего в ее мелодичном голосе.

– Ты так уверена, что твоя месть свершится?

– О, великий Один – это так! Ибо не зря я приползла на брюхе к франкам. И я гадала на рунах все это время, пока они не предсказали мне, что этим двоим больше не быть вместе. Слышишь, Франкон, судьба разведет их, и роль судьбы исполняю я!

Во дворе замелькал свет факела. Ги вел к крыльцу взнузданного мула для епископа. Франкон успел поймать Снэфрид за край полы.

– А ребенок?

– Что до этого ублюдка – то кого он интересует? Однако…

Отблеск факела в руке Ги осветил на миг лицо финки – искаженно-спокойное в своей ненависти. В следующий миг она отступила в тень ниши, словно ее опять принял мрак. Всю обратную дорогу Франкон только и думал, что сделает все, чтобы уберечь своего крестника от ярости Белой Ведьмы.

3

Когда Эмма с сияющими глазами сообщила Ролло, что желает с епископом Франконом присутствовать при передаче Нормандии мощей Святого Адриана, он лишь потянулся всем своим большим сильным телом.

– Ты не поедешь!

– Но это великая честь для Нормандии! Возле мощей святых происходят чудеса исцеления, предзнаменования. К ним тянутся вереницы паломников и…

– Ты не поедешь, – не повышая тона, прервал ее Ролло. – И если я, чтобы сделать тебе приятное, настоял на возвращении мощей, из этого еще не следует, что тебе стоит брести под хоругвями, встречать какого-то высохшего в гробу покойника.

– Не богохульствуй, Ру!

Она сдержала себя, подсела к нему, обняла. Но тотчас сердито зашипела, уколов запястье о заколку его фибулы. Хотя она уже заметила, что лаской может добиться от Ролло куда большего, однако ее темперамент не давал сил притворяться, и гневные молнии, сверкавшие в глазах, выдавали ее состояние куда сильнее, нежели слабые попытки ласково улыбнуться.

Ролло глянул, как она дует на запястье, пожалел, попытался привлечь к себе.

– Ну, рыжая, ты ведь у меня не дурочка. Клянусь копьем, ты сама должна понимать, что мое перемирие с Карлом никак не повлияло на наши отношения с иными франками, и они знают, что мы готовимся к большому походу, поэтому в любой миг могут сделать вылазку в мои земли. Тебе просто опасно сейчас покидать Руан. Я буду сам не свой, если тебя не будет рядом.

Эмма улыбнулась, но приободренная его нежным тоном стала объяснять, что ей важно как христианке и жене правителя присутствовать при передаче мощей. Она ведь может выехать с надлежащим эскортом, хорошей охраной, к тому же никто из франков не решится спровоцировать резню там, где будет мирная процессия с мощами из опасения кары небесной.

Она умолкла, поняв, что Ролло ее совсем не слушает. Он снял с насеста охотничьего кречета, дул ему в перья, почесывал палочкой. Потом кликнул сокольничего, стал справляться о самочувствии птицы.

– Ты не ответил мне, Ролло! – нахмурившись, напомнила Эмма.

– Разве? Клянусь Тором, я уже все сказал.

Она вышла, резко хлопнув дверью.

Это было лишь начало ссоры. Эмма решила во что бы то ни стало настоять на своем. Франкон объяснял ей, как важно, чтобы она отправилась в Эвре. Если франки узнают об этом, она значительно возвысится в их глазах. Сам герцог Роберт говорил об этом, а Эмма, сколько ни пыталась убедить саму себя, что ее не должно волновать отношение ее знатных родственников, все же страстно желала быть признанной, чтобы ее ребенок оставался законным наследником правителя Нормандии.

– Ролло не сможет удержать нас в Руане! – кипятилась она, рассказывая епископу, что Ролло противится ее поездке. – Он слишком занят подготовкой к войне, его подолгу не бывает в городе, и я все равно улучу момент, когда смогу взять Гийома и примкнуть к вашему крестному ходу.

– Но Гийома-то брать необязательно, – замечал Франкон, отводя глаза. – Зачем брать в столь трудный путь девятимесячного малыша?

Нет, Эмма и слышать не желала о том, чтобы оставить сына. К тому же ей, супруге правителя, уже давно надо было объехать владения Ролло, показать подданным и себя, и наследника. А ее появление в Эвре с Гийомом докажет, как она высоко чтит христианскую религию и сколь много надеется для нее сделать.

Епископу почти не пришлось уговаривать ее, так она сразу загорелась идеей присутствовать при возвращении в Нормандию мощей святого. Порой, увлекшись предстоящей миссией, она даже представляла, как уговорит и Ролло сопровождать их. У Франкона округлились глаза, отвисла челюсть.

– Господи Иисусе!..

Он торопливо крестился. Начинал объяснять своей духовной дочери, что одна весть, что страшный Ру прибудет в Эвре, может сорвать акт передачи мощей, ибо если франкские миссионеры и почтут за честь передать святыню в руки христианской повелительницы Нормандии, то в руки язычника Ру… О, только не Ру! Одного напоминания о том, как этот язычник громил христианские храмы, будет довольно, чтобы сорвать встречу под Эвре. Ну а Гийом… Тут Франкон становился красноречив, как Демосфен. Доводы следовали за доводами, и Эмма терялась. Но не могла и представить, что она хоть неделю сможет прожить без своего сокровища, без своего маленького Гийома.

Она возвращалась во дворец, холодно кивала Ролло. Все уже знали, что меж супругами произошла новая ссора, но говорили об этом как о чем-то обыденном. Все знали, что за периодами холода и неприязни наступали дни, когда эти двое словно надышаться не могли друг на друга. Знал об этом и Ролло, и высокомерная, отчужденная мордочка Эммы его только забавляла. Она могла дуться на него сколько угодно, могла при посторонних обсуждать предстоящую поездку, шить себе одежду в дорогу – он знал, что его слово будет последним.

Эмма подчинится, как подчиняется всякий раз, когда он ночью приходит к ней на ложе, и она, сколько бы ни старалась прикинуться раздраженной, спящей или даже нездоровой, все равно уступает ему, становясь, против своей капризной воли, податливой, шальной. Он знал, что через минуту она будет вся словно гореть, изгибаться и стонать, отвечая его желанию. А потом, нежная и благодарная, дремать у него на плече. Они будут шептаться, дурачиться, смеяться…

Каждый раз Эмма упрямо продолжала попытки заговорить на волнующую ее тему. Ролло тотчас начинал зевать, сказывался усталым и, отвернувшись, притворялся спящим и не переворачивался, даже когда Эмма колотила кулаками по спине. И лишь когда она засыпала, он склонялся над ней, глядел в ее невозмутимое мирное лицо. Слабые отблески от горевшего в подвешенном на бронзовом завитке светильника отбрасывали на лицо женщины волнистые тени. Ролло любовался ею, щекотал ее щеки прядью волос, улыбался, глядя, как она морщит нос, отворачивается. Но когда он обнимал ее, она неосознанным движением доверчиво льнула к нему, и он замирал от прилива чувств к этой хрупкой и беззащитной рыжей девочке. Она вызывала у него такую нежность, что порой он испытывал почти боль.

Он еще не забыл, как когда-то отдал ее на растерзание своим людям и как ее лицо искажалось от ненависти при одном взгляде на него. Сколько же зла было между ними тогда! А потом случилось чудо, и среди крови, грязи и неприязни яркой звездочкой вспыхнул цветок любви.

Теперь он не мыслил жизни без нее. Когда она носила их ребенка, он радовался, но и тревожился за нее. Если бы с ней случилось несчастье во время родов, он бы возненавидел того, кого столь страстно желал – своего наследника. И он был так рад, что все обошлось, что даже простил тайное крещение своего сына.

Гийом был дорог ему и как ее дитя, и как его наследник. Ролло любил возиться с сыном, любил добиваться его улыбки и улавливать в нем черты Эммы. Они оба – его жена и сын – были частью его побед в этом мире, столь же весомыми завоеваниями, как и власть в Нормандии. Как и Нормандия, они принадлежали ему, были его собственностью, и он был счастлив от сознания этого. Он был готов защищать все, что принадлежит ему до самой смерти.

Ролло вдруг вспомнил, как испугался, когда у Эммы этой зимой случился выкидыш и она была при смерти, а он не мог бросить своих людей, пока не подписал перемирие с Карлом Простоватым. После этого он стремглав, загоняя коней, примчался в Руан и не отходил от Эммы ни на секунду, держал ее руку, прозрачную нежную ручку, до тех пор, пока она не проворчала, что он так сжимает ее пальцы, что на них непременно останется синяк. А он расхохотался, поняв, что – раз она ворчит – к ней возвращается жизнь.

Она действительно стала быстро поправляться. Они много времени проводили друг с другом и с сыном. Гийом был великолепным, здоровым ребенком, таким, каким должен быть сын у них с Эммой. И его забавная серьезная рожица, редкие улыбки и милое лепетание восполняли потерю второго ребенка. Они оба верили, что у них еще будут дети, говорили об этом и почти не ссорились, пока Франкон не вбил Эмме в голову эту нелепую идею о поездке в Эвре.

Ролло тяжело вздохнул, откинул руки за голову. Пусть его рыженькая Птичка дуется сколько угодно, он не позволит ей покинуть Руан. И дело не в его неприязни к христианам с их засохшими мощами. Просто сейчас не то время, чтобы его супруга и сын разъезжали по стране.

Конечно, Нормандия прекрасно охраняется, кругом стоят его посты с десятками вооруженных, хорошо обученных воинов, немало и укрепленных фортов, где всегда можно укрыться. Но его люди из Франкии постоянно сообщали, что там что-то происходит, какие-то тайные встречи правителей, на удивление похожие на союз, какие-то передвижения войск, что проходили мимо городов, но потом словно бы растворялись в воздухе.

Все это не нравилось Ролло, разумом он понимал, что это похоже на вполне объяснимую подготовку к обороне, но какое-то внутреннее чутье, чутье дикаря и варвара, предупреждало его об опасности. Нет, не время сейчас отпускать от себя жену и ребенка – он не хочет чувствовать себя уязвимым. Он не сомневался, что в Руане полно шпионов, доносящих франкам о каждом его шаге. Вражеские лазутчики не преминут послать известие, что жена конунга покинула укрепленный Руан.

Конечно, если Эмма выедет с достаточной охраной, вряд ли кто-то решится напасть, но если нападение случится, ему придется начать военные действия раньше намеченного срока, а подобное в его планы не входило. Во-первых, как хороший правитель, он должен закончить сев, дабы зимой Нормандии не грозил голод, во-вторых, необходимо дождаться подмоги своих соотечественников, каких он пригласил из Англии, а в-третьих, его волновали известия с юга, из Аквитании, где разразилась страшная эпидемия оспы, могущая помешать викингам Гароны присоединиться к его походу. Да, нужно было выждать более благоприятного момента. А пока… Пока Ролло все силы отдавал подготовке к войне.

Едва взошло солнце, он покинул еще сонную Эмму. Куда сильнее, чем ее причуды, его занимали планы осадных башен, таранов, камнеметательных машин. У него был неплохой мастер-инженер из мусульман, с которым он проводил большую часть своего времени, а Эмма… Ролло уже привык, что в их отношениях не может быть мира и покоя, и эта ссора со временем сойдет на нет, как и все остальные.

Однако вышло наоборот, и напряжение меж нормандскими супругами достигло апогея, когда в Руан прибыл Бьерн Серебряный Плащ. Ролло и Эмма встречали его на пристани, и когда скальд в своей блестящей серебряной накидке легко перепрыгнул с драккара на бревенчатый настил пирса, Эмма с радостным смехом кинулась к нему навстречу.

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>