Стивен Кинг
Бабуля

Бабуля
Стивен Кинг

«Мама Джорджа подошла к двери, помедлила секунду, потом вернулась и взъерошила сыну волосы.

– Мне бы не хотелось… чтоб ты волновался, – сказала она. – Ничего страшного с тобой не случится. С бабулей – тоже.

– Конечно. Все о’кей. Передай Бадди, чтоб лежал мирно.

– Прости, не поняла?..»

Стивен Кинг

Бабуля

[1 - Gramma. У Stephen King, 1984. У 1997. Н. В. Рейн. Перевод с английского.]

Мама Джорджа подошла к двери, помедлила секунду, потом вернулась и взъерошила сыну волосы.

– Мне бы не хотелось… чтоб ты волновался, – сказала она. – Ничего страшного с тобой не случится. С бабулей – тоже.

– Конечно. Все о’кей. Передай Бадди, чтоб лежал мирно.

– Прости, не поняла?..

Джордж улыбнулся:

– Чтоб лежал смирно. Не дергался.

– О… очень смешно… – Она ответила ему улыбкой, отвлеченной и рассеянной, обращенной как бы ко всем сразу и ни к кому в отдельности. – А ты уверен, Джордж…

– Я буду в порядке.

Уверен в чем? В том, что не боится остаться с бабулей? Именно об этом хотела она спросить?

Если да, то ответ был отрицательный. В конце концов ему сейчас уже не шесть лет, как тогда, когда они только приехали в Майн ухаживать за бабулей и он всякий раз плакал от страха, когда она протягивала к нему свои толстенные ручищи. Бабуля сидела в белом, обтянутом винилом кресле, от него вечно пахло яйцами всмятку, которые она поедала, и сладковатой белой присыпкой, которую мама втирала в ее дряблую, морщинистую кожу. Итак, она протягивала свои белые слоновьи руки, прося, чтоб он подошел к ней, чтоб она могла прижать внука к огромному и распухшему слоноподобному телу. Бадди как-то подошел к ней. Бабуля заключила его в слепые объятия, и Бадди, как ни странно, остался жив… Но ведь Бадди был на два года старше.

Теперь же брат сломал ногу и находился в травматологическом отделении городской больницы Льюистона.

– У тебя есть телефон врача. На всякий непредвиденный случай. Но ничего такого не произойдет. Ведь так?

– Конечно, – ответил он и сглотнул сухой ком в горле. И выдавил улыбку. Интересно, получилась она или нет? Ну конечно же, получилась! И вообще все нормально, все о’кей. Он уже не боится бабули. Да и потом, ведь он уже вышел из шестилетнего возраста, верно? И мама может спокойно ехать в больницу в Льюистон навестить Бадди, а он спокойно останется дома и побудет с бабулей. Без проблем.

Мама снова подошла к двери, помедлила и снова вернулась, улыбаясь отрешенной, обращенной ко всем вообще и ни к кому в частности улыбкой.

– Если она вдруг проснется и попросит чаю…

– Знаю, – кивнул Джордж. Он прекрасно видел, как взволнована и напугана мать, сколько бы она там ни притворялась, маскируясь своей улыбкой. Она беспокоилась о Бадди. Ох уж этот Бадди и его идиотская «Лига любителей пони»! Позвонил тренер и сказал, что Бадди получил травму во время командных соревнований на призовой кубок. Джордж узнал об этом (он только что вернулся из школы и сидел за столом на кухне, поедая печенье и запивая его шоколадным напитком «Несквик»), когда мать, прижимая трубку к уху, вдруг тихо ахнула и сказала: «Бадди? Травму? Серьезную?..» – Да знаю я, мам, знаю. Все усек. Вызубрил до седьмого пота. Давай езжай.

– Умница, хороший мальчик, Джордж. И ничего не бойся. Ты ведь больше не боишься бабули, верно?

– Не-а… – протянул Джордж. И улыбнулся. Прекрасная улыбка, улыбка человека, который все усек, вызубрил до седьмого пота, улыбка парня, который уже давно вышел из шестилетнего возраста. Он сглотнул слюну. Просто потрясающая улыбка. Но за ней – пересохший от волнения рот и ком в горле. Словно это самое горло выстлали жесткой колючей шерстью. – И передай Бадди: мне очень жаль, что он сломал ногу.

– Обязательно, – сказала она и снова направилась к двери. Через окно пробивался солнечный свет. Начало пятого. – Слава Богу, что у нас есть спортивная страховка, Джордж. Не знаю, что бы мы без нее делали…

– И еще передай, что в следующий раз он обязательно выбьет этих сосунков из седла.

Мама опять улыбнулась отрешенной улыбкой. Улыбкой женщины за пятьдесят, которая в одиночестве растила двоих поздних сыновей – старшему тринадцать, младшему одиннадцать. Но на этот раз она наконец распахнула дверь и в комнату ворвался шепот прохладного октябрьского ветра.

– И помни, телефон доктора Арлиндера…

– Помню, мама, – ответил он. – Тебе давно пора, иначе его ногу…

– Она наверняка будет все время спать, – сказала мама. – Я люблю тебя, Джордж. Ты хороший, славный мальчик… – И с этими словами она затворила за собой дверь.

Джордж подошел к окну и смотрел, как она, вынимая ключи из сумочки, торопливо идет к старенькому «доджу» 1969 года выпуска, пожиравшему несметное количество бензина и масла. Теперь, когда она уже вышла из дома, не зная, что Джордж наблюдает за ней, отрешенная улыбка покинула лицо и мама выглядела совсем несчастной и потерянной. Потерянной и еще сходившей с ума от волнения за Бадди. Джорджу было жалко мать, но ее чувств к Бадди он не разделял. К Бадди, который любил, сбив брата с ног, усесться на него верхом, придавить коленями плечи и колотить Джорджа ложкой по лбу до тех пор, пока несчастный буквально не начинал сходить с ума (Бадди называл это «варварской китайской пыткой ложкой», страшно хохотал во время всего действа и доводил Джорджа до слез). Бадди применял к нему и «индейскую пытку веревкой», затягивая узел на руке брата до тех пор, пока не проступали крохотные капельки крови – словно роса на травинках под утро. К Бадди, который с таким сочувствием и пониманием внимал Джорджу, когда однажды ночью в спальне тот поделился с ним страшной тайной, признался, что неравнодушен к Хитер Макардл. На следующее же утро Бадди бегал по школьному двору и пронзительным, словно пожарная сирена, голосом выкрикивал: «ДЖОРДЖ И ХИТЕР НА ДЕРЕВЕ СИДЕЛИ! СИДЕЛИ И ПЕЛИ, СИДЕЛИ И ПЕЛИ! ТАМ, ГДЕ ЛЮБОВЬ, ПОРА ПОД ВЕНЕЦ! А ТАМ И НАШ ДЖОРДЖИ – СЧАСТЛИВЫЙ ОТЕЦ!» И никакие сломанные ноги не способны надолго вывести из строя старших братьев, подобных Бадди. Правда, на небольшую передышку Джордж все же мог рассчитывать. Посмотрим, как это у тебя получится, устроить мне китайскую пытку ложкой со сломанной ногой, Бадди! Валяй, малыш, действуй, я к твоим услугам!

«Додж» выехал со двора и остановился. Мать поглядела сначала в одну, потом – в другую сторону. Хотя проверять, не едет ли кто, совершенно бесполезно – здесь никогда никто не проезжал. Мили две матери предстояло проехать по совершенно разбитой, ухабистой дороге, а затем – еще девятнадцать миль уже по шоссе, до Льюистона.

Наконец машина тронулась с места и скрылась из виду. С минуту в воздухе висело облачко пыли, затем оно стало рассеиваться.

Он остался в доме один.

С бабулей.

Джордж нервно сглотнул слюну.

Все усек. Вызубрил до седьмого пота. Пусть себе лежит смирно. Верно?..

– Верно, – сказал Джордж вслух низким осипшим голосом и прошелся по тесной залитой солнечными лучами кухне. Светловолосый симпатичный мальчик с россыпью веснушек на носу и щеках и темно-серыми умными и добрыми глазами.

Несчастный случай с Бадди произошел во время командных соревнований в «Лиге любителей пони» 5 октября, а двумя неделями раньше команда молокососов Джорджа под названием «Тигры» потерпела сокрушительное поражение и в первый же день выбыла из соревнований (Джордж со слезами на глазах шел с поля, а брат, вышагивая рядом, восклицал: «Что за команда! Сопливый детский сад! Шайка СЛЮНТЯЕВ!»). И вот теперь Бадди сломал ногу. И если бы не волнение и испуг мамы, Джордж был бы почти счастлив.

На стене висел телефон, рядом с ним – специальная дощечка для записей с болтающимся на шнурке жирным карандашом. В верхнем углу дощечки красовалась веселая и добродушная деревенская бабуля с розовыми щечками и белыми волосами, собранными в пучок. Картонная бабуля указывала пальцем на доску. Из весело улыбающегося рта вылетал продолговатый шар, а внутри него было написано: ЗАПОМНИ, СЫНОК! И ниже на доске размашистым почерком матери было выведено имя доктора Арлиндера и его номер телефона: 681-4330. Мать записала его не сегодня и не потому, что ей срочно понадобилось ехать к Бадди; номер висел здесь вот уже недели три, потому что у бабули снова начались «приступы».

Джордж снял трубку и прислушался.

– …ну, я и говорю ей: «Послушай, Мейбл, если он обращается с тобой, как с какой-то…»

Он повесил трубку. Генриетта Додд. Генриетта вечно висела на телефоне, и если дело происходило днем, то фоном для ее болтовни были бесконечные диалоги из мыльных опер. Как-то вечером она выпила с бабулей по стакану вина (кстати, именно с тех пор и начались «приступы», и доктор Арлиндер сказал, что бабуле ни в коем случае нельзя давать вина на ночь, да и маме его пить тоже не следует, – Джордж тогда очень расстроился, потому что, выпив вина, мать становилась веселой, все время хихикала и рассказывала разные занятные истории из своего детства), так вот, после этого мама сказала, что стоит Генриетте Додд еще раз раскрыть рот, и она выпустит ей кишки. Бадди и Джордж дико хохотали, а мать, спохватившись, тут же прикрыла ладошкой рот, а потом сказала: «Только никогда никому не рассказывайте, ЯСНО?», а потом вдруг тоже начала смеяться. И они втроем сидели за кухонным столом и хохотали; этот шум разбудил бабулю, и она вдруг начала кричать:«Рут! Рут! Р-У-У-У-Т!» своим пронзительным, визгливым голосом, и мама тут же перестала смеяться и побежала к ней в комнату.

Сегодня Генриетта Додд могла болтать по телефону что угодно и сколько заблагорассудится, Джорджу было плевать. Он просто хотел убедиться, что телефон работает. Две недели назад была страшная гроза, и с тех пор он время от времени отключался.

Он поймал себя на том, что внимательно разглядывает картонную бабушку. Интересно, на что это похоже – иметь вот такую, румяную и улыбчивую, бабулю?.. Его бабуля была огромной, толстой и слепой, к тому же она в последнее время сильно одряхлела от гипертонии. Порой, когда у нее случались «приступы», она, по выражению матери, превращалась в сущую мегеру. Кричала, звала людей, которых не могло быть рядом, вела бесконечные беседы сама с собой, бормотала какие-то бессвязные, бессмысленные слова. Однажды, во время последнего, совсем недавнего приступа, мама слушала все это, потом вдруг побелела как полотно, ворвалась к ней в комнату и стала кричать, чтоб она заткнулась, заткнулась, заткнулась! Джордж очень хорошо запомнил этот случай. Не только потому, что впервые услышал, как мать кричит на бабушку, но потому, что на следующий день вдруг выяснилось, что кладбище «Березки» на Мапл-Шугар-роуд подверглось акту вандализма – многие могильные плиты были вывернуты, старинные, девятнадцатого века, ворота повалены, и то ли одна, то ли две могилы вскрыты. Осквернение – вот как выразился по этому поводу мистер Бердон, директор школы, собрав на следующий день учеников всех восьми классов. И прочел им лекцию на тему, что есть «злостное хулиганство», объяснив, что многие выходки «вовсе нельзя считать смешными». Возвратившись в тот вечер домой, Джордж спросил брата, что означает это слово – осквернение. И Бадди объяснил, что так говорят, когда кто-нибудь раскапывает могилу, а потом писает на крышку гроба, но Джордж ему почему-то не поверил. До тех пор, пока не настала ночь. И комната не погрузилась в полную тьму…

Во время «приступов» бабуля сильно шумела, но большую часть времени просто лежала в постели (вот уже три года как она не вставала с нее) – толстая, неподвижная, похожая на ожиревшую улитку, в специальных подгузниках под фланелевой ночной рубашкой, лицо изрыто трещинками и морщинами, глаза пустые, невидящие, мутно-синие зрачки плавают на пожелтевшей роговой оболочке.

Нет, сначала бабуля еще что-то видела. Но слепота прогрессировала, и ее приходилось подхватывать с двух сторон под локотки, чтоб помочь подняться из белого винилового, пахнущего яйцом и детской присыпкой кресла, и препровождать в туалет или к постели. Уже тогда, пять лет назад, бабуля весила свыше двухсот фунтов.

Она протягивала руки, и Бадди, тогда восьмилетний, подбегал к ней. А Джордж всякий раз отскакивал в сторону и начинал плакать.
1 2 >>