Стивен Кинг
Кэрри

Она знала, что достойна

(чего)

другого места. Да, она немного полновата в талии, но иногда ей становилось так паршиво, одиноко и тоскливо, что единственным способом заполнить эту зияющую заунывную пустоту было есть, есть и есть. Впрочем, и не настолько уж она полна. Организм сам не позволял ей перейти определенный предел. А ноги даже красивые, ничуть не хуже, чем у Сью Снелл или Викки Хэнском. Она могла бы

(что что что)

могла бы перестать есть шоколад, и тогда прыщи обязательно пропадут. Непременно. А еще она могла бы сделать прическу. Купить колготки и зеленые или синие обтягивающие рейтузы. Нашить себе коротеньких юбчонок и платьев. Стоит-то это всего ничего. Она могла бы, могла бы…

Жить!

Кэрри расстегнула тяжелый хлопчатобумажный лифчик и уронила его на пол. Гладкие, молочно-белые, твердые груди со светло-кофейными сосками. Она притронулась к ним ладонями, и ее охватила дрожь. Зло, грех. Мама не раз говорила ей про Нечто. Опасное, древнее, невыразимо греховное Нечто. Нечто, которое может сделать ее Слабой. «Остерегайся, – говорила мама. – Оно является по ночам и заставляет думать о грехах, творящихся на автостоянках и в придорожных мотелях».

Но хотя времени было всего девять двадцать утра, Кэрри поняла, что к ней пришло то самое Нечто. Она снова погладила руками груди,

(мерзостныеподушки)

прохладные на ощупь, но соски горячие и твердые, и, сжав их пальцами, Кэрри почувствовала, как слабеет и словно растворяется. Да, да, это то самое Нечто.

Трусы оказались в пятнах крови.

Кэрри вдруг подумала, что она должна расплакаться, закричать, вырвать из себя это Нечто и раздавить, растоптать, убить его.

Салфетка, которую положила ей мисс Дежардин, уже промокла, и Кэрри аккуратно пристроила на место новую – она знала, что поступает скверно, и они все тоже поступают скверно, и в душе у нее закипала ненависть к ним и к себе. Одна только мама – хорошая. Мама сражалась с Черным Человеком и победила его. Кэрри видела это однажды во сне. Мама выгнала его шваброй через дверь. Черный Человек бросился по Карлин-стрит, высекая искры из мостовой своими раздвоенными копытами, и скрылся в ночи.

Мама вырвала из себя это Нечто и осталась чиста.

Но как же Кэрри ее ненавидела!

Она поймала свое отражение в крохотном зеркальце на двери – маленькое зеркальце в дешевой зеленой оправе из пластика, с ним только причесываться и получалось.

Кэрри ненавидела свое лицо – блеклое, тупое, глуповатое; бесцветные глаза, красные блестящие прыщи, россыпи угрей.

Ни с того ни с сего отражение вдруг раскололось надвое ломаной серебристой трещиной. Зеркало упало на пол и разлетелось у ног Кэрри вдребезги. На двери осталось только пластиковое кольцо оправы – словно вперившийся в нее слепой глаз.

* * *

Из «Словаря психических явлений» под редакцией Огилви:

Телекинез – способность перемещать предметы либо вызывать изменения в предметах усилием мысли. Феномен нередко проявляется в различных кризисных или стрессовых ситуациях. Известны случаи, когда над придавленными телами левитировали автомобили или поднимались в воздух обломки рухнувших зданий.

Явление часто путают с действием полтергейстов, что означает «игривые духи». Надо заметить, что полтергейсты – это астральные создания, существование которых по-прежнему не доказано, в то время как телекинез считается проявлением деятельности мозга, имеющим, возможно, электрохимическую природу…

Когда игры на заднем сиденье «форда» модели 63-го года, что принадлежал Томми Россу, закончились и Сью Снелл неторопливо приводила свою одежду в порядок, ее мысли снова вернулись к Кэрри Уайт.

Наступил вечер пятницы, и Томми (сидя со спущенными штанами, он все еще глядел задумчиво в заднее окно – картина одновременно и комичная, и как-то странно умилительная) пригласил ее в боулинг. Разумеется, для них обоих это было лишь предлогом; ни о чем другом, кроме секса, они и не думали.

Сью встречалась с Томми более или менее постоянно еще с октября (шел май), но близки они были всего две недели. Семь раз, поправила она себя. Сегодня – седьмой. Пока еще не бог весть какой праздник, но что-то все-таки уже получается.

В первый раз было ужасно больно. Ее самые близкие подружки, Элен Шайрс и Джин Голт, уже делали Это, и обе уверяли, что больно будет лишь чуть-чуть – как укол, – а потом, мол, начнется сплошной рай. Однако в первый раз Сью чувствовала себя так, словно ее пробивают рукояткой мотыги. Позже Томми признался немного смущенно, что неправильно надел резинку.

Сегодня она лишь во второй раз начала ощущать нечто похожее на удовольствие, но тут все кончилось. Томми держался как мог, но потом вдруг раз… и все кончилось. В общем, много суеты, а тепла всего ничего.

После ее охватила грусть, и в таком вот настроении вспомнилась Кэрри. Волна стыда накрыла ее именно в тот момент, когда душа осталась без привычной защиты, и, оторвавшись от вида на Брикъярд-Хилл, Томми обнаружил, что она плачет.

– Эй, – произнес он встревоженно и неуклюже обнял. – Эй, ты что?

– Ничего, все в порядке, – сказала она, всхлипывая. – Это не из-за тебя. Просто я сегодня сделала что-то не очень хорошее и вдруг об этом вспомнила.

– Что такое? – спросил он, нежно поглаживая ее шею.

Неожиданно для себя Сью пустилась рассказывать ему об утреннем происшествии, и ей с трудом верилось, что это говорит она сама. Если уж смотреть фактам в лицо, она позволила Томми сделать это, потому что

(влюблена в него? увлечена? Не важно – результат тот же самый)

и рассказывать ему о том, как она участвовала утром в гадком издевательстве, едва ли лучший способ привязать к себе парня. А Томми, помимо всего прочего, популярен. Она сама всю жизнь жила с этим определением, и ей практически предначертано было влюбиться в кого-то столь же популярного. Их почти наверняка выберут королем и королевой выпускного бала, а старший класс уже назначил их «лучшей парой» для школьного ежегодника. Они стали чем-то вроде неизменно светящейся звезды на изменчивом небосклоне школьных взаимоотношений, общепризнанными Ромео и Джульеттой. И почему-то ей вдруг подумалось в порыве горечи и презрения, что в каждой средней школе каждого провинциального городка белой Америки есть точно такая же пара, как они.

Заполучив то, о чем она всегда мечтала – ощущение принадлежности, уверенности, статуса, – Сью обнаружила, что вместе с ним, словно противная, пугающая родственница приходит тревога. Она совсем не так все это себе представляла. Оказывается, за их теплым, уютным кругом света топчутся какие-то темные тени. Например, мысли о том, что она позволила ему вы…ть ее

(тебе непременно нужно сказать об этом такими словами да сейчас нужно)

просто потому, что он популярен. Или тот факт, что им удобно ходить в обнимку. Или то, что, глядя на их отражение в витрине, она может думать: «Вот идет красивая пара». Сью была уверена,

(или только надеялась?)

что у нее хватит сил не поддаться безвольно благодушным ожиданиям родителей, друзей и даже своим собственным. Но вот сегодня случилась эта чертовщина в душевой, и она участвовала наравне со всеми и вместе со всеми кричала – визгливо, жестоко, радостно. Фраза, которой она старательно избегала – Быть Как Все, в инфинитиве, – рождала в воображении множество жалких картин: волосы в бигуди или долгие часы за гладильной доской перед бестолково мелькающей в телевизоре рекламой, пока муженек «надрывается» в каком-то безликом офисе; вступление в Ассоциацию родителей и преподавателей, а затем, когда доход вырастет до солидной пятизначной суммы, в загородный клуб; бесконечные пилюли в желтых круглых оболочках, чтобы как можно дольше сохранить прежние девичьи размеры и как можно дольше уберечься от вторжения маленьких противных чужаков, которые гадят в ползунки и истошно зовут на помощь в два часа ночи; отчаянная борьба за Чистый Город без ниггеров, плечом к плечу с Терри Смит (Мисс Картофельный Цвет-75) и Викки Джонс (вице-президент Женской лиги) с плакатами, петициями и слегка усталыми улыбками…

Кэрри, чертова Кэрри, все из-за нее. Может быть, раньше до Сью и доносились далекие, слабые отзвуки шагов за их освещенным кругом, но сегодня, прослушав свой собственный неуютный рассказ о подлости, она увидела вдруг все эти тени и их желтые глаза, светящиеся, как фонари в ночи.

Она уже купила себе платье для выпускного бала. Голубое. И очень красивое.

– Ты права, – сказал Томми, когда Сью закончила рассказ. – Ничего хорошего тут нет. Совсем на тебя не похоже. – Лицо его хранило суровое выражение, и Сью почувствовала прикосновение холодного страха. Но тут он улыбнулся – улыбался Томми всегда очень радостно, – и тьма чуть отступила.

– Я как-то врезал одному парню, когда он лежал без сознания. Я тебе никогда об этом не рассказывал?

Сью покачала головой.

– Да, было такое дело. – Томми в задумчивости потер переносицу, и его щека чуть дернулась – так же, как в тот раз, когда он признался, что неправильно надел резинку. – Его звали Денни Патрик. Когда мы учились в шестом классе, он меня здорово отлупил. Я его ненавидел, но и боялся тоже. Поджидал удобного случая. Знаешь, как это?

Она не очень поняла, но все равно кивнула.

– Короче, год или два спустя он нарвался. Полез не на того парня. Был у нас такой Пит Табер. Маленький, но здоровый как черт. Денни к нему из-за чего-то прицепился – я уж не помню, может, из-за стеклянных шариков или еще из-за чего-то. Тот терпел-терпел, потом все-таки не выдержал и вздул его. Прямо на игровой площадке в начальной школе. Денни упал, ударился головой и отключился. Все убежали – мы подумали, что он, может, умер. Я тоже убежал, но сначала двинул ему ногой по ребрам. Потом было очень стыдно… Ты собираешься извиниться перед ней?

Вопрос застал Сью врасплох, и она лишь спросила слабым голосом:

– А ты извинился?

– А? Боже, нет, конечно. Но тут другое дело, Сюзи.

– Ты так считаешь?

– Во-первых, мы уже не в седьмом классе. И у меня все-таки были какие-то причины, пусть даже это паршивое оправдание. Но что тебе сделала эта несчастная дура?

Сью не ответила, потому что сказать было нечего. За всю свою жизнь она обменялась с Кэрри, дай бог, сотней слов, и десятка три из них произнесла сегодня. После начальной школы физкультурные занятия были единственным местом, где они встречались: Кэрри шла по курсу делопроизводства, а Сью, разумеется, готовилась к колледжу.

Ни с того ни с сего она вдруг почувствовала к себе отвращение. Это было невыносимо, и Сью накинулась на Томми:

– С каких это пор ты стал такой правильный? С тех пор как начал меня трахать?

Улыбка на его лице медленно растаяла, и Сью тут же пожалела о своих словах.

– Видимо, мне следовало промолчать, – сказал Томми и принялся натягивать брюки.

– Извини, это мне не следовало ничего говорить. – Она погладила его по руке. – Мне просто стыдно, понимаешь?

– Понимаю. Но лучше бы я оставил свои советы при себе. У меня это не очень здорово получается.

– Томми, тебе никогда не бывает противна эта… эта твоя популярность?

– Мне? – Вопрос явно удивил его. – Ты имеешь в виду, что я в футбол играю, и президент класса, и все такое?

– Да.

– Нет. Это просто не бог весть как для меня важно. Школа вообще не самое важное в жизни. Пока ты учишься, кажется, что да, это здорово, но потом никто даже не вспоминает о таких вещах, разве что когда соберутся вместе и нальются пивом. Во всяком случае, я вижу, как это у моего старшего брата и его приятелей.

Сью не стало легче. Наоборот, ее страх даже усилился. Вот она, маленькая Сью из Ювинской школы, главный цветок из всего цветника. Платье для выпускного бала навечно повешено в шкафу в полиэтиленовом чехле…

Ночь сгущала тьму за чуть запотевшими окнами машины.

– Наверное, все кончится тем, что я стану работать у отца в авторемонтной мастерской, – сказал Томми. – По вечерам в пятницу и в субботу буду наливаться пивом в «Дяде Билли» или в «Кавальере» и вспоминать, как я перехватил передачу от Сандерса и мы победили Дорчестер. Женюсь на какой-нибудь зануде, буду вечно голосовать за демократов, и всю жизнь у меня будет прошлогодняя модель…

– Не надо, – остановила его Сью, почувствовав вдруг во рту привкус темного сладковатого ужаса, и потянула Томми к себе. – Люби меня. Я сама не знаю, что со мной сегодня. Люби меня. Люби меня.

Что он и сделал, и на этот раз все вышло по-другому. На этот раз казалось, что ничего им не мешает, не было бестолковой возни, и ровный восхитительный ритм уносил их все выше и выше. Томми дважды, тяжело дыша, останавливался, чтобы сдержаться, затем продолжал

(до меня у него никого не было и он признался в этом хотя я бы поверила если бы он солгал) и продолжал в полную силу; ее дыхание стало неровным, судорожным, затем она начала вскрикивать, крепко обнимая его за спину и не в силах остановиться; накатил жар, и все дурные предчувствия исчезли; каждая ее клеточка словно достигла своего оргазма, и все тело заполнил яркий солнечный свет, в мозгу зазвучала музыка и замельтешили разноцветные бабочки…

Позже, по дороге домой, он спросил, не согласится ли она пойти с ним на выпускной бал. Сью сказала, что пойдет. Потом он спросил, решила ли она, как поступить с Кэрри. Нет, не решила. Томми сказал, что это не важно, но Сью так не думала. Ей вдруг начало казаться, что это предельно важно.

Из статьи «Телекинез: анализ событий и последствия» («Научный ежегодник», 1982), Дин К. Л. Макгаффин:

Разумеется, даже сейчас есть ученые – и, к сожалению, сотрудники Дьюкского университета тут в первых рядах, – которые отрицают невероятные заключения, вытекающие из истории Кэрри Уайт. Подобно приверженцам теории «плоской Земли», розенкрейцерам или последователям Корли в Аризоне, которые убеждены, что атомная бомба просто не может сработать, эти несчастные смотрят в лицо фактам, уткнув голову в песок – и я прошу прощения за столь необычную метафору.

Конечно же, можно понять оцепенение, охватившее научные круги, гневные голоса, рассерженные письма и споры на научных конференциях. Научное сообщество даже саму идею телекинеза проглотило с трудом – еще бы, тут вам и спириты, и медиумы, и столоверчение, и парящие над головой диадемы – все словно из фильмов ужасов. Но понимание не извиняет безответственности в науке.

Исход дела Кэрри Уайт вызывает к жизни сложные и пугающие вопросы. Наши представления о том, как должен вести себя реальный мир, словно встряхнуло землетрясением. И можно ли судить, скажем, такого прославленного физика, как Джеральд Люпоне, который, даже ознакомившись с массой убедительных доказательств, представленных комиссией по делу Кэриетты Уайт, по-прежнему считает все происшедшее мистификацией? Ибо если Кэрри Уайт истина, то что сказать о Ньютоне?..

Кэрри и мама слушали в гостиной, как Теннесси Эрни Форд поет «Пусть горит нижний свет». Пластинка крутилась на старом фонографе, который мама называла «виктролой» (или в особенно хорошем настроении – «викки»). Кэрри сидела за швейной машинкой и, нажимая ногами педаль, пришивала рукава к новому платью. Мама, устроившись под гипсовым распятием, вязала салфетки и постукивала в такт музыке ногой – звучала одна из ее любимых песен. Мистер П. П. Блисс, написавший и этот гимн, и еще великое множество других, служил для нее одним из блестящих примеров трудов Божьих на земле. Раньше он был моряком и грешником (что в ее лексиконе означало одно и то же), богохульником и насмешником над величием Всемогущего. Но как-то раз на море разыгрался шторм. Когда лодка уже вот-вот должна была перевернуться и затонуть, мистер Блисс узрел видение ада, разверзшегося под морским дном, чтобы поглотить его в одно мгновение, и, опустившись, на грешные колени, принялся молиться Господу. Мистер Блисс пообещал, что, если Бог спасет его, он посвятит ему всю свою оставшуюся жизнь, и шторм, разумеется, тут же прекратился.

 
Сияет ярко Божья милость,
Его маяк неугасим,
А мы, как завещал Господь,
Огонь на берегу храним…
 

Во всех гимнах мистера П. П. Блисса отчетливо проступала морская тема.

На этот раз Кэрри шила очень красивое платье – цвета темного вина (красное мама не разрешила) и с пышными буфами на рукавах. Она старалась не отвлекаться от дела, но сами собой вспоминались разные другие вещи.

Свет под потолком горел сильный, резкий, желтый, на маленьком пыльном плюшевом диванчике никого не было (к Кэрри никогда не заходили мальчики, даже просто «посидеть»), а на дальней стене отпечаталась двойная тень: распятый Христос, а под ним – мама.

Ей позвонили в прачечную из школы, и она вернулась домой в полдень. Кэрри еще в окно увидела, как она приближается, и внутри у нее все задрожало.

Мама была очень крупной женщиной, и она всегда носила шляпу. Последнее время у нее стали опухать ноги, и иногда казалось, что ступни вываливаются через края туфель. На улице она носила тонкое черное пальто с черным меховым воротником. Голубые глаза выглядели за стеклами двухфокусных очков без оправы просто огромными. Она всегда брала с собой черную сумку, где лежали обычно кошелек для мелочи, бумажник (оба черные), большая Библия (тоже в черном переплете) с ее именем, отштампованным на обложке золотом, и пачка религиозных буклетов, стянутых резинкой. Буклеты были, как правило, в оранжевых обложках и с очень плохой печатью.

Кэрри смутно понимала, что мама и папа Ральф состояли когда-то в баптистах, но оставили церковь, когда убедились, что баптисты служат Антихристу. С тех пор все богослужения проходили дома. Мама занималась этим по вторникам, пятницам и воскресеньям, которые она называла «святыми днями».

Мама выполняла роль священника, Кэрри – конгрегации. Служба длилась каждый раз два-три часа.

Когда мама открыла дверь и твердо вошла в дом, Кэрри встретила ее в маленькой прихожей, и их взгляды на мгновение пересеклись, словно у героев вестерна перед заключительной перестрелкой – одно из тех мгновений

(страх неужели в маминых глазах действительно страх), которые позже кажутся значительно дольше.

Мама закрыла за собой дверь.

– Ты – женщина… – сказала она тихо.

Кэрри чувствовала, как дрожат у нее губы, как меняется лицо, но ничего не могла с собой сделать.

– Почему ты ничего мне не сказала? – расплакалась она. – Я так испугалась, мама… А девчонки смеялись надо мной и бросали в меня всякие…

Пока она говорила, мама приближалась, и вдруг ее рука – твердая, мозолистая, мускулистая – мелькнула в воздухе, словно гибкая лоза, и наотмашь хлестнула Кэрри по щеке. Зарыдав в голос, Кэрри упала на пол в дверях гостиной.

– …а Бог создал Еву из ребра Адама, – закончила мама, глядя на нее из-за стекол очков своими огромными, словно очищенные яйца вкрутую, глазами, и ударила ее ногой.

Кэрри закричала.

– Вставай, женщина, и будем молиться. Будем молиться Господу за наши слабые, грешные женские души!

– Мама…

Кэрри рыдала, давясь слезами. Давно дремавшая истерика прорвалась наконец наружу, ухмыляясь и бормоча что-то невнятное. Она даже не могла подняться на ноги и только ползла в гостиную, судорожно, хрипло всхлипывая и подметая пол свесившимися на лицо волосами, а мама время от времени поддавала ей ногой. Так они и добрались через гостиную к алтарю, установленному в бывшей спальне.

– А Ева была слаба и… Что дальше? Продолжай, женщина!

– Нет, мама, пожалуйста, не надо, помоги мне…

Еще один удар ногой. Кэрри закричала.

– А Ева была слаба и выпустила в мир черного ворона, – продолжала мама, – и этот ворон звался Грех, а первый Грех звался Сношение. За что Господь наложил на Еву проклятие, и это проклятие есть Проклятие Крови. Адам и Ева были изгнаны из райского сада на землю, и Ева узнала, что живот ее растет от ребенка.

Снова удар ногой под зад, и Кэрри пропахала носом по деревянному полу. Они были уже в комнате с алтарем. Здесь на столе, покрытом шелком с вышивкой, лежал крест. По обеим сторонам от него стояли белые свечи. За ними раскрашенные изображения Христа и его апостолов. А справа – самое ужасное место, темная пещера, где гасла любая надежда, любое противление Божьей – и маминой – воле. Дверь чулана, словно в насмешку, стояла открытой. Внутри, под жуткой синей лампой, которая никогда не выключалась, висела репродукция Дерро по впечатлениям знаменитой проповеди Джонатана Эдвардса «Грешники в руках разгневанного Бога».

– И было второе проклятие, Проклятие Деторождения, и Ева родила Каина в муках и крови.

Даже не дав Кэрри подняться, она волоком подтащила ее к алтарю, где они обе упали на колени, и мать крепко схватила дочь за руку.

– А за Каином Ева родила Авеля, поскольку не очистилась еще от Греха Сношения, и потому Господь наложил на нее третье проклятие, Проклятие Убийства. Каин поразил Авеля камнем. И все-таки ни Ева, ни дочери ее не очистились от греха, и на их грехах основал Хитрый Змей свое царство разврата и мерзости.

– Мамочка! – кричала Кэрри. – Мама, ну послушай, пожалуйста. Я не виновата!

– Преклони голову! – твердила мама. – И будем молиться.

– Ты должна была мне сказать!

Мама с силой опустила тяжелую руку на затылок Кэрри – за этим движением чувствовались все одиннадцать лет, что она провела, таская тяжелые тюки с бельем и двигая тележки с мокрыми простынями. Голова Кэрри мотнулась вперед и ударилась об алтарь так, что задрожали свечи, а на лбу осталась красная отметина.

– Помолимся же, – сказала мама мягко, но непреклонно.

Плача и хлюпая носом, Кэрри склонила голову. Под носом, словно маятник, раскачивалась длинная сопля, и она

(боже если бы у меня был пятицентовик за каждый раз когда она заставляла меня здесь плакать)

стерла ее рукавом.

– Боже милостивый, – затрубила мама, откинув назад голову, – помоги этой грешной женщине рядом со мной узреть греховность ее возраста и ее жизни. Покажи ей, что, будь она безгрешна, на нее никогда не пало бы Проклятие Крови! Возможно, она совершила Грех Похотливых Мыслей. Возможно, она слушала по радио рок-н-ролл. Возможно, ее искушал Антихрист. Покажи ей, что это Твоих мстительных, но добрых рук работа, и…

– Нет! Пусти меня!

Кэрри попыталась встать, но мамина рука, крепкая и безжалостная, как стальные кандалы, вернула ее на колени.

– …и что это Твое знамение, и что отныне она должна идти прямой дорогой, иначе не миновать ей мук в геенне огненной. Аминь. – Она взглянула на дочь своими блестящими, огромными из-за очков глазами и добавила: – А теперь иди в чулан.

– Нет! – Кэрри почувствовала, как от страха у нее сперло дыхание.

– Иди в чулан. И молись. Моли Господа о прощении за твои грехи.

– Я не грешила, мама. Это ты согрешила. Ты не предупредила меня, и все надо мной смеялись.

Ей снова показалось, что в маминых глазах мелькнул страх, но он исчез так же быстро и беззвучно, как зарница. Мама принялась силой заталкивать Кэрри в чулан, залитый мертвенным голубым светом.

– Молись Господу, и грехи твои будут прощены.

– Мама, пусти меня сейчас же.

– Молись, женщина.

– Я опять вызову камни с неба!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 12 форматов)
<< 1 2 3