Татьяна Витальевна Устинова
Седьмое небо

– Все в порядке, – сказал Егор. – У меня брелок опять не работает.

И, проследив за взглядом охранника, тоже оглянулся в темноту. Двое из лужи улепетывали, спотыкаясь и чуть не падая. Охранник вытаращил глаза.

– Все в порядке, – с нажимом повторил Егор, не в силах ничего объяснять.

Раньше надо было проявлять служебное рвение, сердито подумал он про охранника. Теперь чего же… А Димку он отлупит, как только до него доберется.

– Можно я уже заеду? – спросил Егор вежливо. – Третий час…

– Да я сам заеду, Егор Степанович, – заторопился охранник и еще раз оглянулся в темноту, где стихали шаги молокососов. – Поднимайтесь к себе. И рука у вас…

– Царапина, – усмехнулся Егор и вытер кровь о кирпичную стену. – Спокойной ночи. Ключи в зажигании.

«Ну, родственники, погодите… Вы меня еще не знаете. Привыкли относиться ко мне, как к доильному аппарату, из которого можно бесконечно надаивать деньги, не хватало еще из-за вас в уличные потасовки ввязываться…»

Егор ввалился в квартиру и, сердито сопя, стал стаскивать с ног ботинки. В глубине квартиры горел свет – дед, должно быть, ждал его, как обычно, до глубокой ночи.

Расшвыряв ботинки, Егор прошлепал в ванную и открыл воду. Ранения оказались поверхностными и незначительными – просто содрана кожа. От воды ладони сразу защипало, и Егор стал шарить на полках в поисках йода.

Где в их квартире может быть этот растреклятый йод?!

Он с силой захлопнул пижонскую зеркальную дверцу и очутился нос к носу с дедом, который маялся у входа в ванную и не решался войти.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Что так поздно? – наконец бодро спросил дед. – Я тебя раньше ждал.

– Я гулял, – заявил Егор тоном восьмиклассника, опоздавшего к семейному просмотру программы «Время». – А что? Я пропустил что-то интересное?

– Что у тебя с рукой? – спросил дед. Когда ему не нужно было прикидываться беспомощным стариком, он становился зорким, как горный орел, вылетевший на охоту.

– Шальная пуля, – объяснил Егор терпеливо.

Он вышел из ванной, обошел деда и отправился в кухню.

– Дед! – закричал он оттуда. – Ты не знаешь, у нас есть еда?

– Какая шальная пуля? – спросил дед, появляясь на пороге. – Что произошло, Егор?

– Произошло столкновение с реальностью, – сказал Егор и распахнул холодильник. – Два-ноль в мою пользу. Будешь омлет?

– Все живы? – осведомился дед. – Обошлось без жертв?

– Без жертв не обошлось, но все живы. – Егор налил в миску молока и стал ожесточенно взбалтывать. – Поставь на плиту сковородку.

– Егор, ты можешь говорить по-человечески? – Дед зашел наконец в кухню и водрузил на полированный пластик плиты плоскую сковородку. – В конце концов, я твой единственный дед и ты должен разговаривать со мной уважительно.

– Уважительно не могу, – ответил Егор, продолжая болтать вилкой в миске. – Есть очень хочется.

– И пиджак порван, – заметил дед осторожно. – Ты что? И вправду… дрался?

– Я не дрался. – Егор вылил яйца на раскаленную сковородку. – Я бил морду. Точнее, не морду, а две. Дед, все это совсем неинтересно. Я никого не покалечил, если ты об этом…

Дед присел к столу и положил на светлое дерево узловатые красные руки. По тому, что он не сел на свое любимое место – в кресло с высокой спинкой, стоящее вплотную к окну, – Егор понял, что он действительно сильно волнуется. Это уж совсем ни к чему…

– Дед, я же тебе говорю, что все в порядке! Что это ты разнервничался? Мало ли придурков по ночам шляется…

Он приподнял ножом край омлета, проверяя его готовность. Есть хотелось так, что Егор готов был съесть его сырым.

– Это из-за Димы, да? – спросил дед тоном провинциального трагика, дающего бенефис. – Все случилось из-за Димы?

От столь неожиданного всплеска проницательности Егор оторопел.

– С чего ты взял?

Адвокат в нем часто брал верх над обычным человеком, и поймать его на слове было непросто.

– Что это тебе в голову пришло?

– Он здесь, – сказал дед несчастным шепотом. – Он здесь часов с шести, и мы знали, что ты будешь сердиться.

– Кто здесь?! – переспросил Егор, начиная раздражаться. – Димка?

– Он спит, – торопливо предупредил дед. – Мы тебя ждали, ждали, и он уснул. Не буди его, пожалуйста.

– Я его сейчас отлуплю, – мрачно пообещал Егор, глядя в омлет. – Что ему нужно? Зачем он приехал?

– Ты бы поел сначала, – посоветовал дед. – Смотри, у тебя сейчас все подгорит.

– Дед, не увиливай! – прикрикнул Егор.

– Я не буду разговаривать с тобой о Диме, пока ты не придешь в себя! – отрезал дед. Упрямство у них было фамильной чертой. – Садись и поешь, а потом поговорим.

– Не буду я с тобой разговаривать, – пробормотал Егор. – Я сейчас пойду, подниму этого ублюдка с постели и надаю ему по физиономии. Ясно тебе?

– Егор! Дед! Чего орете? – раздался с порога хриплый голос. – Спать не даете.

Егор и дед разом повернули головы.

Держась за косяк, в дверном проеме стоял лохматый верзила в джинсах и мятой майке навыпуск. У него была отекшая физиономия с кучками юношеских прыщей и неопрятной щетиной и громадные, как у орангутанга, ручищи.

– Хочешь в морду дать? – спросил верзила у Егора. – Ну давай, чего ты ждешь-то? А приехал я не к тебе. Я к деду приехал, я даже не знал, что ты уже вернулся. Я сейчас уеду. Мне твоя квартира на фиг не нужна.

– И мои деньги тебе тоже на фиг не нужны, я так понимаю? – спросил Егор холодно.

От одного взгляда на собственного брата он начинал исходить тихим бешенством. Чтобы не сорваться и впрямь не съездить по заспанной оплывшей физиономии, он быстро занялся делом – достал тарелки себе и деду, положил вилки, разыскал в холодильнике воду.

– Меня, значит, за стол не приглашают, – наблюдая за ним черными, как ночь, глазами, констатировал верзила.

Эти чертовы глаза не давали Егору Шубину никакого покоя. Они были точно такими же, как его собственные. Еще одна фамильная черта. Сгинула бы она куда-нибудь, вся эта фамилия!

– Садись, Дима. – Дед поднялся. – Садись, я не буду. Среди ночи есть очень вредно. Егор у нас человек занятой, ему днем поесть некогда, а тебе можно в любое время суток, ты же еще растешь. – Не нужна мне его еда! – пробормотал брат ожесточенно. – И сидеть я с ним не хочу. Я сейчас уеду.

– Валяй, – сказал Егор, не оборачиваясь. – Только объясни мне сначала, откуда взялись триста долларов, которые я за тебя двадцать минут назад отдал каким-то двум малолеткам, и кто такой Пашка Хвост, и вообще что все это значит!

– Господи боже мой, – пробормотал дед, – триста долларов?

– Если ты начал колоться, можешь проваливать ко всем чертям! – Егор уселся за стол и отломил горбушку от буханки свежего черного хлеба, за которым дед каждый день бегал довольно далеко – в мини-пекарню на бульвар. – Спасать тебя, козла, я не собираюсь. У меня и без тебя работы по горло. Дед, поставь чайник.

Брат сел к столу и водрузил ноги на гобеленовое сиденье соседнего стула так, что мятые черные носки оказались прямо у Егора под носом.

– Какое тебе дело, начал я колоться или нет? – спросил он. – От наркоты скорее сдохну, то-то ты обрадуешься.

– Дима! – прикрикнул дед. Егор взглянул на него с подозрением.

Дед очень боялся их ссор и, когда они ссорились, старательно прикидывался дряхлым, больным стариком, которому еще в пятьдесят третьем году доктора прописали полный покой. Братья знали, что он прикидывается, но все-таки верили ему и старались ссориться так, чтобы он об этом не знал.

– А бабок у тебя полно, – продолжал Димка все тем же тоном. – Что тебе триста зеленых? Один раз в ресторан сходить? Ну, считай, ты сегодняшний ресторан за меня отдал, а то бы прожрал все…

– Дима! – страдальческим голосом укорил дед. – Как ты разговариваешь!

– Нормально! – отрезал Димка. – Подумаешь, триста баксов…

Егор доел омлет, попил воды из высокого стакана и за майку поднял Димку со стула. Стул грохнулся на пол.

– Егор! – простонал дед сзади.

– Это не твое собачье дело, на что именно я трачу свои деньги, – проговорил Егор отчетливо. – Я их зарабатываю, а не ворую и не нахожу на улице. Я не желаю иметь дела с твоим окружением. И с тобой я бы даже разговаривать не стал, если бы не дед. Так что пока ты в моем доме, веди себя прилично, понял, братик?

– Понял, отпусти! – Скосив глаза, Димка дернулся и освободился от хватки брата. Егор посмотрел на свои ладони, которые опять закровоточили.

За что ему такое наказание? За какие грехи?

– Давай, – сказал он брату. – Валяй. Откуда взялись триста долларов и почему они их с меня спрашивали?

Димка поднял упавший стул, сел на него верхом – слава богу, хоть носки не стал под нос совать – и заскучал.

Дед достал из ящика с лекарствами пузырек и стал капать в рюмочку прозрачную жидкость. Остро запахло валерьянкой и еще какой-то дрянью.

Егор уже понял, что ничего объяснять брат не собирается, да ему и не особенно хотелось слушать.

Наверное, это было неправильно. Наверное, нужно выпытать у него все, принять какие-то адекватные меры, заставить раскаяться и ступить на правильный путь, привести поучительные примеры из собственной жизни или из жизни героев Гражданской войны. Ничего этого Егор делать не стал.

У него не было сил.

Он хлебал противный растворимый кофе, рассматривал брошенную на столе газету «Коммерсант» и мечтал лечь спать.

– Дима, – тихо сказал дед, – ты что, не понимаешь, что ведешь себя просто непозволительно? Что за истории? До чего дошло?! До уличных потасовок?! О чем ты думаешь? Ты бы хоть объяснил нам, в чем дело…

– Да ничего я не хочу вам объяснять, – устало ответил Димка, и Егор поднял на него глаза. – На х… вам нужны мои объяснения?! Деньги у тебя больше просить никто не будет, не бойся. И эти верну. Завтра разберусь со всеми и верну…

– Ну да! – Егор поднялся и выплеснул остатки кофе в раковину. – Ты разберешься. Ты бы для разнообразия в институт сходил, может, там чего новое проходят. Мне завтра с утра работать, а я тут с вами валандаюсь, как нянька…

– Я сейчас уеду, – заявил Димка и с вызовом взглянул Егору в глаза. – Я не к тебе приезжал.

– Это мы уже слышали, – пробормотал Егор. – Дед, ты объясни ему, что квартира на охране, и если он сейчас начнет в дверь ломиться, приедут менты и нам разборок как раз до утра хватит. Так что все ложатся спать, как хорошие мальчики. Дед, тебя это тоже касается.

В ванной Егор с наслаждением почистил зубы, уставшие за день от кофе и сигарет, и только залез в горячую, исходившую успокоительным паром воду, как в дверь поскреблись и на пороге показался дед.

– Что это ты так задержался? – спросил Егор сердито. – Я думал, ты сразу притопаешь меня жалобить. Ну? Какую он тебе историю рассказал на этот раз?

Дед вынул из корзины свежее полотенце и тихонько положил на край черной ванны, в которой лежал Егор.

– Мать его выгнала, – сказал дед жестко. – Две недели назад. Он жил у какого-то Дрона, но три дня назад его выгнали и оттуда. Одну ночь он переночевал у подружки, вторую на вокзале, но там его забрали в милицию, потому что у него не было с собой паспорта.

– Били? – Не знаю. – Дед присел на пуфик и пригорюнился. – Идти ему некуда, он даже вещи забрать из той квартиры не хочет.

– И что я должен делать? – спросил Егор злобно. – Рыдать над его горькой судьбой?

Он всегда злился, когда не знал, что делать. Что делать с Димкой, он не знал совершенно.

Димка вышел из-под контроля, когда ему было лет десять, и с тех пор загнать его обратно никому не удавалось, да никто особенно и не старался.

Маргарите – их общей матери – на Димку было наплевать. Отец его, как и отец Егора, растворился в необозримых российских просторах сразу после Димкиного рождения. Двадцатилетний Егор заниматься новорожденным братом не мог – он тогда только-только пришел из армии, поступил в университет и жил с дедом, потому что жить с матерью не мог никогда.

Димка с первого дня своей жизни был никому не нужен и всем мешал.

– Пусть поживет у нас, Егор, – попросил дед жалобно. – Ну куда он пойдет? Сразу в тюрьму?

За этот просительный дедов тон Егор неожиданно и остро себя возненавидел.

Дед, не задумываясь, взял его к себе, когда жизнь с матерью стала невыносимой. Он растил его – занимался с ним геометрией, лечил от постоянных ангин, которые мучили Егора, когда ему было пятнадцать, приезжал к нему в часть на присягу, привозил колбасу и яблочное варенье собственного сочинения, переписывал за него курсовые работы в университете, когда у внука не хватало сил. Егор сразу стал работать и уставал так, что иногда засыпал в лифте, потому что там было тепло и качало.

Дед сделал из него человека, не дал пропасть и теперь так смиренно просит, чтобы он оставил у себя собственного брата!

– Дед, – сказал Егор, вытаскивая из пенного тепла поджарое длинное тело, – не страдай ты так, ради бога! Я чем виноват? Что ты мне на психику давишь? Пусть остается, мне-то что? Я дома бываю только по ночам, да и то не каждый день. Охота тебе с ним возиться – возись, только не смотри глазами скорбящей Божьей Матери…

– Как же я могу с ним не возиться? – спросил дед, глядя в запотевшую черную стену. – Он мой внук. Такой же внук, как и ты. Он не виноват, что у его матери… так много трудностей.

– Да уж! – фыркнул Егор.

Трудностей у Маргариты всегда хватало. А когда не хватало, она моментально их создавала. По части трудностей Маргарита была просто виртуоз.

– Спасибо, Егор, – поблагодарил дед, не глядя ему в глаза. – Я знаю, тебе не слишком хочется, чтобы Дима путался у тебя под ногами. Кроме того, ты еще и деньги…

Этого Егор вынести не мог.

– Дед, моих денег хватит на то, чтобы прокормить пятнадцать Димок до конца жизни! Вместе с женами, детьми и внуками. – Он кое-как вытерся и швырнул полотенце на пол. – Где мой халат?! Куда его дела Светлана Пална? Куда она вечно все девает?!

– Светлана Павловна у нас уже год как не работает, Егор, – произнес дед с сочувствием. – У нас работает Наталья Васильевна.

– Да хрен с ними обеими! – заорал Егор и, выдернув из корзины сухое полотенце, обмотал его вокруг пояса. – Все! Хватит! Я иду спать! И отстаньте от меня все!!!

Когда дубовая дверь в спальню с чудовищным грохотом захлопнулась за его возмущенной спиной, из дедовой комнаты выглянул Димка. Дед приложил палец к губам и на цыпочках двинулся к нему. Как заговорщики, они осторожно прикрыли за собой дверь и посмотрели друг на друга.

– Ну что? – спросил Димка шепотом. – Орет?

– Орет, – согласился дед.

– Выгонит? – спросил Димка, помедлив.

– Ну конечно, нет! – Дед возмущенно взмахнул старческой рукой в синих венах, как будто Димка спросил у него невесть какую глупость. – Он же твой брат. Он тебя любит.

– Да! – сказал Димка с ненавистью. – Любит!

– Давай спать, Дима, – попросил дед устало. – Я тебя подниму в восемь, и ты пойдешь в институт.

Димка промолчал.

Он совершенно точно знал, что ни в какой институт завтра не пойдет и никогда не пойдет.

Завтра он найдет подлеца Пашку и тех ублюдков, что пристали к Егору на улице, и поговорит с ними по-своему. А еще через несколько дней его здесь не будет.

Он начнет новую жизнь далеко от своих поганых родственников, и все у него будет хорошо.

Только бы ничего не сорвалось.

У него будет много денег, крутая машина и любая девица, которую он только пожелает.

Осталось продержаться всего несколько дней.

– Шевелева! – Игорь Леонтьев на секунду поднял голову от разложенного перед ним на столе макета завтрашнего номера. – Зайди!

Лидия, с разгону пролетевшая было мимо его кабинета, притормозила и вошла, слегка запыхавшись.

– Привет, Лид, – поздоровался сегодняшний выпускающий Стас Смирнов. Он стоял за стулом Леонтьева, заботливо наклонившись через его плечо, как подобострастный чиновник из чеховской пьесы, который ловит каждое слово столоначальника. Впечатление портили только дорогие очки, сдвинутые на кончик носа, сигарета и трубка мобильного телефона, кое-как засунутая в нагрудный карман рубахи. Стас не был подобострастным чиновником, он был высококлассным редактором, и его согнутая спина и поза «чего изволите?» объяснялись не столько трепетом перед начальством, сколько постоянным, нестерпимым желанием доказать шефу, что он, Стас Смирнов, делает газету лучше всех.

– Привет, – сказала Лидия и улыбнулась Стасу. Леонтьев раздраженно шелестел бумагами, – очевидно, что-то в них было не так, как нужно.

– Лидия, – заговорил он, не поднимая глаз, – я дождусь когда-нибудь материала о Тимофее Кольцове или нет?

«Ходишь, ходишь в школу, а тут – бац! – вторая смена…» – быстро подумала Лидия.

– Игорь, ты же знаешь, что у него какая-то совершенно непробиваемая юридическая служба, – осторожно, как будто пробуя зыбкую болотную почву, начала Лидия. – Они со мной не разговаривают, и все. В пресс-службе говорят, что нет санкции руководства. Пардон, мадам.

– Мне наплевать на юридическую службу, – отчетливо выговорил Игорь, подняв наконец глаза от бумаг. – Я поручил тебе взять интервью. Поручил, между прочим, уже давно. Через неделю это интервью можно будет смело засунуть в… в одно место. И я даже знаю, в какое, – договорил он. Лидия вдруг с изумлением обнаружила, что он едва сдерживается. Очевидно, с утра ему от кого-то крепко досталось и он погнал волну дальше – на подчиненных.

– Может, я макет оставлю, а сам попозже зайду? – с некоторым опозданием предложил Стас из-за кресла.

– Не нужно мне никаких «попозже»! – рявкнул Леонтьев. – Знаю я эти ваши «попозже»! Мне тебя потом по всей редакции искать радости мало! Отвечай, Лидия, что там с Кольцовым?!

– Ничего. Все как обычно. – Она старалась говорить спокойно. Она ни в чем не была виновата и прекрасно это знала. Больше того, и Леонтьев это прекрасно знал.

– Обычно – это когда журналист договаривается с кем-то, едет и берет интервью, – процедил Леонтьев сквозь зубы, опуская глаза на бумаги. – Так все происходит обычно. А сейчас у нас что происходит?!

Это был «наезд» ради «наезда», и они – все трое! – понимали это и делали вид, что не понимают.

– Игорь Владимирович, – начала Лидия тоном, несколько более официальным, чем обычно, – вчера на летучке я докладывала о положении дел с компанией «Янтарь». С ее главой пообщаться невозможно. Пресс-служба и юридическая служба стоят насмерть, как наши под Брестом. Пока не начался процесс, они не хотят разговаривать ни с кем из журналистов.

– Ни с кем? – переспросил Игорь неприятным голосом. – Ни с кем из журналистов? Если вы не читаете газет, Лидия Юрьевна, могу вам сообщить, что Тимофей Кольцов заявлен сегодня в программе «Зеркало» на втором канале.

– Как? – ошарашенно переспросила Лидия, совершенно позабыв о том, что должна «делать лицо и держать тон».

– Очень обыкновенно. Дать посмотреть программу или ты мне и так поверишь?

– Игорь, я честно долблю их каждый день по сорок раз. Барышни на ресепшэне уже знают меня по голосу. Пресс-служба переадресовала меня к главе юридической службы, но с ним тоже поговорить невозможно, я общаюсь с каким-то его пятнадцатым помощником, да и то не каждый день, а только когда он до меня снисходит…

– Ты понимаешь, что это – все? – Как настоящий журналист Игорь несколько сгущал краски. – Твоя статья после «Зеркала» никому не будет нужна! Я не хочу подбирать объедки за теми, кто успел раньше, ясно тебе? Это информация, а не фабрика по производству галош! Нужно работать, землю рыть, а не ссылаться на какую-то там, черт побери, юридическую службу!

Это было обидно и несправедливо. Даже для Игоря Леонтьева, большого начальника и вообще «первого в Риме».

Он давно был осведомлен о том, что с судостроительной компанией «Янтарь» у Лидии все застопорилось на самой начальной стадии. Пресс-служба охраняла Великого и Могучего Тимофея Кольцова, как целая стая преданных сторожевых собак. Раньше такого никогда не было.

Промышленник и политик Тимофей Кольцов не особенно ладил с прессой, но все же был лоялен, и пробиться к нему на интервью было делом сложным, но в принципе возможным. В прошлом году он с блеском выиграл губернаторские выборы в своей родной Калининградской области и стал еще менее доступен, но все же какие-то шансы у журналистов оставались. Добраться до него стало совсем невозможно, когда начался судебный процесс. Директор судостроительного завода «Янтарь», одного из многочисленных кольцовских промышленных предприятий, подал в суд на хозяина.

Случай был совершенно беспрецедентный.

Журналисты насторожились.

Директор завода выступил по первому каналу и объявил на весь белый свет, что Тимофей Кольцов бандит и жулик. Это утверждение повторила влиятельная московская газета, и пишущее сообщество задумалось: одни выборы – в удельные князья – только что прошли, другие выборы – в цари – были еще далеко. Связываться с такой акулой, или скорее королевской коброй, просто так не стал бы даже самоубийца. Значит, решили журналисты, за этой внезапной атакой стояло что-то – или кто-то! – еще более тяжелое и влиятельное.

Тимофей Кольцов прославился тем, что никого и ничего не боялся, в большую политику никогда не лез и к олигархам «первого эшелона», которые шеренгами маршировали по телевизионным экранам, не принадлежал. Его победа на выборах казалась совершенно невероятной. Он медленно и тяжело говорил, почти ничего не обещал, был грузен и неповоротлив и на фотографиях выглядел так, что казалось, будто его насильно втиснули в слишком узкие рамки. Но на него работали профессионалы, самые лучшие профессионалы, которых только можно было найти. Все его минусы они ловко и незаметно обращали в плюсы, а недостатки использовали так, что они становились достоинствами. Даже покушение на него было подано пресс-службой не как бандитская разборка, а как попытка избавиться от честного и неподкупного предпринимателя. Говорили еще, что в области у него действительно порядок, что он задавил и извел наркоту – неслыханное дело для портового города! – что в отделе кадров завода «Янтарь» заявлений о приеме лежит на десять лет вперед, что дороги он починил, что рыболовную флотилию прибрал к рукам, а не продал за бесценок норвежцам. Искушенный журналист Лидия Шевелева была совершенно уверена, что девяносто процентов из этого можно отнести на счет недюжинного таланта сказителей из его пресс-службы, но даже оставшиеся десять процентов вызывали уважение и некоторую робость.

Когда директор завода затеял судиться, дверь в империю под названием «Тимофей Кольцов», и так приоткрытая лишь наполовину, захлопнулась с чудовищным чугунным грохотом. Неизвестно, кто именно принял решение не подпускать журналистов на пушечный выстрел – сам ли Тимофей Ильич или его продвинутая пресс-служба, – но решение было принято, чугунная дверь захлопнулась, журналисты остались по эту сторону. И сколько они ни подпрыгивали, сколько ни вытягивали шеи, сколько ни становились друг другу на плечи, разглядеть, что происходит за стеной, никому не удавалось.

И вот теперь «Зеркалу» удалось.

Неужели удалось?

– Может, это просто… реклама? – осторожно спросила Лидия. – Никакого Кольцова они не ждут, но хотят, чтобы все их смотрели?

– Очень умно, – ответил Леонтьев зло, – и очень похоже на правду. Кроме того, мне совершенно наплевать, чего они там хотят. Я знаю, чего я хочу! Я хочу интервью с Кольцовым, а у меня его нет и, я так понимаю, не будет. А? Не будет?

– Игорь… – начала расстроенная Лидия, но он перебил:

– Сегодня вечером я жду точного ответа, будет или не бу дет интервью. В зависимости от этого я приму решение.

– Какое решение, Игорь? – Лидия начала злиться. Она не студентка-практикантка с журфака и не пустоголовая фифа, едва умеющая писать по-русски. Она журналист, и у нее есть чувство собственного достоинства.

– Пойди и позвони Кольцову, – приказал Леонтьев. – О результатах доложишь.

Стас курил и углубленно изучал собственный макет, как будто это было нечто невиданное. Грязное оконное стекло заливал серый дождик. Лидия зачем-то потрогала пунцовые щеки, повернулась и пошла к двери, очень прямо держа спину.

– Зря ты так, – негромко проговорил Стас, когда дверь за ней закрылась.

– Нормально, – поморщившись, ответил Игорь. – Проглотит.

Он не мог и не хотел ничего объяснять. Он знал, что механизм запущен, время пошло и изменить уже ничего невозможно.

– Егор Степанович, газета «Время, вперед!», – прозвенел в селекторе голос секретарши. – Будете говорить?

– Нет, – буркнул Егор, – не буду.

– Егор Степанович, – поколебавшись, сказала секретарша, – они уже седьмой раз звонят. И нам, и в пресс-службу. Что мне им сказать?

Оторвавшись от бумаг, Егор взглянул на селектор, как будто секретарша выглядывала оттуда. Она была ни при чем, но, как всегда, Егор раздражался.

– Переведите на Журавлева, – велел он.

– Журавлева нет и не будет целую неделю, Егор Степанович. Он и Панов с понедельника на трейнингe в Дюссельдорфе.

Егор и сам должен был знать об этом, но секретарша говорила таким тоном, как будто это она виновата в том, что шеф забыл, куда делись два начальника отделов. Она была гораздо более опытная и классная секретарша, чем вчерашняя перепуганная мышка.

Егор еще подумал. Селектор ждал.

– А, черт возьми, – пробормотал он себе под нос и бросил ручку, – какая линия?

– Третья, Егор Степанович! – бодро доложила секретарша и отключилась.

– Да, – бросил Егор в трубку отрывисто. Он листал ежедневник, вспоминая, где вчера записывал что-то такое относительно этой газеты. И секретарша позабыла сказать ему, кто именно там должен быть, в этой трубке. Вот дура. – Да! – повторил Егор раздраженно.

– Здравствуйте, меня зовут Лидия Шевелева, – донеслось из трубки. – Газета «Время, вперед!».

Голос был низкий и теплый. Шубин вдруг подумал, что этот голос похож на дорогой коньяк в широком бокале.

– Мне хотелось бы прояснить ситуацию вокруг интервью господина Кольцова нашей газете…

– Нет никакой ситуации, – ответил Егор любезно, – и интервью никакого не будет. Пока по крайней мере.

Он нашел наконец свою запись в ежедневнике. Там была фамилия Леонтьев и никакой Шевелевой не было. В трубке помолчали.

– Егор Степанович, в пресс-службе утверждают, что именно вы не даете разрешение на интервью, но это по меньшей мере странно. Наша газета поддерживала Тимофея Ильича на выборах, мы ни разу не написали ничего такого… что могло бы показаться вам обидным…

Егор слушал только голос, напоминавший французский коньяк, и совершенно не вникал в смысл слов. Он знал, что разговор этот ничего не изменит и никакого интервью не будет, что бы ни сказал ему теплый и низкий женский голос. В данный момент с прессой вполне можно и не заигрывать. Егор знал, что даже если он поссорится со всеми журналистами на свете, пресс-служба в два счета с ними помирится, когда они вновь понадобятся.

– Госпожа Шевелева, – произнес он, смутно сожалея, что голос в трубке умолк, – наше решение не имеет никакого отношения ни лично к вам, ни к вашей газете. До процесса никакой информации обнародовано не будет. Ни в вашей газете, ни в любой другой. Мы понимаем, что создаем вам определенные неудобства, но наше решение окончательное, и, боюсь, мы не сможем его изменить.

– Дело не в неудобствах, – решительно заявила она. – Дело в том, что вы теряете имидж открытой и демократичной компании, а пресса этого никогда не прощает.

Ничего себе!

– Уверяю вас, наш имидж переживал и не такие потрясения, – пробормотал Егор и пожалел об этом. Почему-то девица на том конце провода с ее коньячным голосом странно беспокоила его.

– Вы недооцениваете прессу, Егор Степанович, – задушевно произнес голос в трубке. – Мне ведь ничто не мешает дать в завтрашний номер статью о том, как окружение господина Кольцова скрывает информацию. Причем написать это я могу так, что все моментально заподозрят, что в вашей компании происходят какие-то ужасные вещи.

Господи, да она никак пытается взять его за горло!

– Вы меня шантажируете, госпожа… – он заглянул в ежедневник, проверяя фамилию, которую он предусмотрительно записал, – Шевелева? Или просто угрожаете?

– Я не шантажирую и не угрожаю. – Голос утратил коньячную мягкость и стал похож на горький шоколад – твердый, гладкий, в блескучей серебряной обертке. – Я пытаюсь понять, почему вы не хотите, чтобы Тимофей Ильич общался с прессой.

Интересно, она записывает разговор или нет? Скорее всего записывает, конечно. На секунду Егор почувствовал, что всей душой разделяет нелюбовь шефа к журналистам.

– Наше нежелание общаться с прессой на данном этапе обусловлено только интересами дела. Конечно, мы не придаем особого значения прискорбному инциденту с господином Долголенко, – так звали директора завода «Янтарь», – но нам не хотелось бы, чтобы пресса делала какие-то выводы до начала слушания дела в суде.

– Вы опасаетесь, что всплывут неприятные подробности, которые смогут повредить репутации господина Кольцова?

– Никакие подробности, связанные с господином Долголенко, Тимофею Ильичу повредить не могут, – сказал Егор мягко. – Но, согласитесь, очень неприятно, когда получаешь неожиданный удар, к которому совершенно не готов. Да еще в спину. Да еще от своих же.

В трубке замолчали.

Егор усмехался, рисуя в ежедневнике рожи.

Он виртуозно умел менять тон – с самого официального на са мый задушевный. С самого грозного на самый нежный. И ни горький шоколад, ни старый французский коньяк не имели при этом никакого значения.

– Вы… расцениваете обращение директора «Янтаря» в суд как удар в спину? – осведомился голос.

– Никаких комментариев, – заявил Егор.

Повисло молчание, которое Егор Шубин не собирался прерывать. Пусть молчит сколько угодно. Раз уж он вынужден был ввязаться в этот разговор, он доведет его до победного конца.

– С вами трудно разговаривать, Егор Степанович, – неожиданно вздохнули в трубке, и Егор перестал рисовать рожи.

Очевидно, эта Лидия Шевелева неплохая журналистка, потому что она тоже виртуозно меняла интонации, на ощупь как бы примеряясь, пытаясь установить, на что в конце концов клюнет этот сухарь, не умеющий общаться с прессой.

– Мы выпустим пресс-релиз, – пообещал Егор, которому неожиданно надоел разговор. Он не любил, когда кто-то пытался нащупать его слабые места да еще так откровенно. – Следите за нашими сообщениями.

– Буду следить, если больше ничего не остается. Скажите, а ваш бойкот средств массовой информации не распространяется на программу «Зеркало»?

«А, дьявол тебя возьми! При чем здесь «Зеркало»? Я ничего не знаю ни про какое «Зеркало»!»

– Боюсь показаться неоригинальным, – заявил Егор холодно, – но все же повторюсь – никаких комментариев.

– Означает ли это, что бойкот все же существует, но на отдельные средства массовой информации не распространяется?

– Это означает то, что означает, – Егор старался быть терпеливым, – никаких комментариев.

<< 1 2 3 4 5 >>