Том Шервуд
Адония

Том Шервуд
«Адония»

 
Невесомой звездой
Я лечу за тобой.
Мы расстались в небесных мирах.
В лучезарной дали
Далеко от Земли
Ты мечтал о земных городах.
 
 
То в багряном огне,
То на белом коне,
То в атласе карет, то в пыли,
То в шелках, то босой
Я иду за тобой
По бескрайним дорогам Земли.
 
 
Мимо синих морей,
Золотых королей,
Мимо вечных рабов и господ,
Я иду сквозь века.
Я бессмертна, пока
В моём сердце надежда живёт.
 

Пролог

Однажды в Лондоне, поздно вечером, трое, сдвинув головы и придерживая нешироко раздвинутые портьеры, смотрели на дом, стоящий напротив – поодаль, за пустырём. Это был старый, облупившийся «доходный дом», и, поскольку люди в нём жили бедные, редко какое окно было снабжено занавесками. Во всех квартирках горели свечи: небогатый ремесленный люд ужинает, как правило, поздно.

Наблюдать, как живут и что делают бедняки – занятие скучное, но те трое, что раздвинули тяжёлые портьеры в тёмном окне, занимались именно этим. Впрочем, их интересовала только одна квартира и только один жилец – на втором этаже.

– Сколько их? – вполголоса поинтересовался один из наблюдающих, глядя на смутные маленькие силуэты.

– Четверо, – ответили ему полушёпотом. – Главный – монах, к которому прислали гонца из Америки. Второй – этот самый гонец. Он сейчас должен уйти. И двое в прихожей – беглые матросы. Много лет плававшие, много раз битые. Прячутся у монаха, кормятся у него, и по его приказу любому пришедшему в дом свернут шею.

– Серьёзные люди.

– Да. Сам монах – в следующей комнате, вот он, видите? Всё его имущество, – и документы, и деньги, – в сундуке под кроватью. Значит, расплачиваться он будет именно там.

– Кто рассчитывал полёт портфунта?

– Я. Высоту их подоконника измерил ночью шестом. Высоту нашего – каболкой с привязанным грузом.

– Баллисту на этом расстоянии испытывал?

– За городом, дважды.

– Если всё-таки портфунт окажется тяжелей или легче, и не влетит в наше окно, а ударит в стену?

– Я подберу, – подал теперь голос и третий. – Лошадь готова. Но всё же лучше, если деньги сразу попадут к вам, радж.

– Сам на это надеюсь. Но всё зависит от баллисты…

– Вот он! – перебил их второй собеседник. – Гонец! Вот, выходит!

– Не вижу, – признался радж. – Ночь тёмная, глаза старые.

– Идёт вдоль дома. Да, в сторону трактира «Уютный угол», там у него каморка под крышей.

– Что-ж, хорошо. Бали, ступай прямо сейчас. Пусть матросы подумают, что это их гонец по какой-то причине вернулся. Лучше, если дверь сразу откроют, без лишних объяснений.

Бали отпрянул от окна, подхватил лежавший в углу тяжёлый мешок, вскинул его на плечо и, выскользнув за дверь, неслышно ступая, заспешил вниз по лестнице. Спустя несколько мгновений он уже мчался, пригнувшись, через пустырь по направлению к «доходному дому».

– Через четыре минуты я с лошадью буду внизу, у стены, – торопливо сказал второй и тоже поспешил вниз.

Оставшийся в одиночестве радж сдёрнул, порвав шнурок, и сбросил на пол портьеры, широко распахнул створки высокого окна – и тоже вышел.

Пригнувшись, ступая мягко, неслышно, он пересёк пустырь, приблизился к старому дому, перешагнул неглубокую вонючую канаву, в которую местные обитатели выливали нечистоты из окон, встал вплотную к стене и здесь совершил несколько неожиданных, но вполне объяснимых действий. Он распахнул тёмный, доходящий до колен плащик, снял с плеча смотанную в бухту верёвку с часто навязанными на неё узлами, положил к ногам. (Едва слышно звякнула о камень привязанная к верёвке маленькая, с остро наточенными крючьями «кошка».) Затем, чуть присев, выхватил из скрытых в рукаве ножен длинный прямой нож, провернул его, словно фокусник, в пальцах, и вернул в ножны. Из второго рукава выхватил второй нож и проделал ещё раз то же самое. Достал из-за спины скрученную в тугой валик небольшую циновку, поставил её торчком, прислонив к стене. И присел возле стены сам, – присел и замер, едва-едва освещаемый светом окон второго этажа.

В ту же секунду в дверь на втором этаже постучали.

– Вернулся! – вскочил с ветхого, продавленного кресла приземистый широкоплечий матрос в рваном нижнем белье.

– Должно быть, забыл что-то, – в тон ему откликнулся и встал с кушетки второй, с волосатой грудью и обвисшим животиком.

– Я открою, – сказал крепыш и, клацнув запором, толкнул дверь.

Толкнул – и, непроизвольно икнув, отшатнулся. Вместо ожидаемого гонца быстро шагнул в комнатку очень молодой, худенький, с чёрным лицом человек. Не издав ни звука, пришедший пробежал через комнатку к следующей двери, распахнул её и без приглашения ввалился внутрь. Перед глазами остолбеневших матросов мелькнул лишь серый объёмный мешок.

Беловолосый, средних лет монах, в снятой с плеч, откинутой назад и свисающей с пояса сутане, с намыленным для бритья лицом, уронил на пол бритву и освободившейся рукой испуганно перекрестился.

– По делу, о котором вы хлопочете у бишопа[1]1
  Имеется в виду глава англиканской церкви.


[Закрыть]
! – торопливо сказал пришелец, и, схватив стоящий у стола стул, переставил его к стене и сел – лицом к двери, к вбегающим уже разъярённым матросам, и мешок выставил перед собой, словно щит.

Почти четверть минуты все молчали. Наконец монах, наклонившись, поднял бритву, машинально провёл щёчкой лезвия по ладони. Переспросил:

– У бишопа?

– У бишопа, – подтвердил чернолицый юнец.

– О монастыре?

– О монастыре.

– Вы ловко вошли в моё жилище, – после паузы снова сказал монах.

– А вы ловко вошли в клир[2]2
  Клир – высшее церковное руководство.


[Закрыть]
, – с одной стороны похвалил, а с другой – продемонстрировал знание дела пришелец.

– Я для чего вас держу? – тихо, с зловещей ноткой проговорил монах, проткнув ледяным взглядом матросов.

– Да мы его сейчас… На куски… Гада…

– Пошли вон.

Матросы, виновато переглянувшись, ретировались.

– В высшей степени чернокожий, – сказал монах, обращаясь не к гостю, а к поднятому на уровень глаз зеркальцу, – но с лицом достаточно европейским. По крови – индус? Бенгалец? – сказал, и неторопливо повёл по щеке бритвой.

– Ваш английский нетвёрд, – задумчиво отозвался пришелец, – и с мягким «эр». Белые волосы. Бреетесь вечером, а не утром. По крови – скандинав, но долго жили во Франции?

Монах вздрогнул. Дрогнула бритва. На щеке коротенькая полоска вспыхнула алым. Однако, не подав вида, он продолжил занятие. Дождавшись мига, когда монах закончит бритьё, пришелец встал, опустил на пол мешок и шагнул к столу. На нём стоял таз, с кромки которого свешивался край белого полотенца. Второй край был опущен в воду. Чернолицый взял полотенце, прижал его в воде к дну таза, вынул, слегка отжал, и – подал монаху. Тот, кивнув, принял его и бережно промокнул свежевыбритое лицо.

– Ну и кто ты, – спросил он уже несколько изменившимся тоном.

– Я – Мухуши, – ответил юнец. – У нас семейное ремесло. Мы торгуем секретами.

– И ты намерен продать мне какой-то секрет?

– Не какой-то, – ответил индус, возвращаясь к мешку. – А очень дорогой секрет. Он стоит двести гиней.

– О, это большая сумма. Не знаю даже, найдётся ли у меня…

– Найдётся. Судя по взяткам, которые вы уже выплатили церковным сановникам, найдётся, и – золотом.

– Так, картина проясняется. И что же, ты знаешь, где находится подходящее для монастыря землевладение?

– Знаю, месье. Заброшенный замок. Очень большой. Крупный лэнд[3]3
  Лэнд – территория, поместье.


[Закрыть]
. Между городом Лондон и городом Плимут, ближе к Плимуту. Все остальные условия в точности соответствуют вашим желаниям.

– Без преувеличений?

– Разумеется – без.

– И ты готов открыть мне…

– Да. За двести гиней. И выплатить их нужно – до оглашения секрета.

– Ну что же…

Монах натянул на плечи верх сутаны, взял полотенце, прижал к порезу на щеке, отнял смятый влажный ком, всмотрелся в отпечатавшийся на ткани кровавый штришок. И, вздохнув, достал из ящика стола ключ. Подошёл к кровати, вытянул из-под неё сундук, отомкнул замок, откинул крышку. Достал из сундука весомый портфунт.

Юный индус приподнял в грустной усмешке уголок темногубого рта. Он хорошо понимал, что означала эта открытость – ключ, сундук, деньги. Она означала, что монах уже принял решение лишить его возможности покинуть квартирку живым.

– Двести гиней, – сказал, присаживаясь на второй стул, монах. – Считать будешь?

Мухуши молча подсел к столу, подтащил к ногам мешок, наклонившись, развязал его и выложил на стол несколько предметов.

– О! – изумлённо поднял брови монах. – Пробирный камень, весы, шаблон для определения толщины монеты… Все будешь проверять на фальшивость, или выборочно?

– Выборочно. Вы – не тот человек, кто станет держать в одном портфунте и настоящее золото, и оловянное.

И, высыпав монеты на стол, Мухуши взял одну из них. Заученным движением провёл большим пальцем по насечкам на кромке монеты, удовлетворённо кивнул, вдавил её в прорезь шаблона… Монах, наблюдая за его действиями, восхищённо-недоверчиво качал головой.

– Ладно, ты действуй пока, – сказал он, вставая со стула, – а я пойду своих сторожей успокою. Как это они тебя пропустили?

Он вышел. Мухуши тотчас бросил монету, наклонился к мешку и достал тяжёлую маленькую баллисту. Подошёл торопливо к окну, выдернул из гнезда стопор, толкнув, раскрыл створки. (Стоящий внизу, под окном радж улыбнулся и поддел носком ноги верёвку с «кошкой».) Мухуши водрузил баллисту на подоконник, быстро закрепил её винтами и, клацая рычагом, взвёл пружину. Потом вернулся к столу, сбросал монеты назад в портфунт, затянул кожаный ремешок, – и в этот миг вошёл улыбающийся монах.

– Ну, проверил? – спросил он нарочито дружелюбным тоном.

– Да, – так же улыбнувшись, ответил гость.

Он взял портфунт, сделал два шага к окну (монах только тут увидел и распахнутые створки, и незнакомый, вдруг испугавший его прибор на подоконнике; – увидел, раскрыл рот, но произнести ничего не успел). Мухуши, положив портфунт в слегка вогнутую чашу, на что-то нажал – и пружины баллисты, неуловимо мелькнув, метнули свой привычный груз во мрак ночи.

Монах оцепенел. С лица его медленно сползала улыбка.

Вдруг за окном раздался короткий свист, и тотчас послышался стук копыт быстро удаляющейся лошади.

– Ну что же, – сказал, сделав голос строгим, индус. – Деньги получены. Теперь – то, за что они плачены…

В эту минуту из невидимых в темноте дверей доходного дома вышли двое случайных людей. Стараясь держаться и в свете окон, и в то же время не наступить в сточную яму, они двинулись вдоль стены. Негромко переговаривались. Вдруг шедший передним замолк и остановился.

– Какой-то мешок, что ли? – шепнул он спутнику.

– Большой? – взволновано спросил его тот. – Что в нём?

– Не знаю. Тяжёлый. Выруби огня!

Послышались удары кресала в кремень, брызнули искры, вспыхнул трут. Слабый огонь осветил – нет, не мешок, а что-то прикрытое старой циновкой. Её нетерпеливо сдёрнули. Под ней оказался привалившийся к стене человек с совершенно чёрным лицом и белыми вытаращенными глазами. Голова его была склонена к плечу, из приоткрытого рта высовывался прикушенный язык.

– Удавили! – прохрипел первый.

Второй торопливо задул трут, и оба пустились бежать. Кто-то упал, вскочил, побежал, громко хлюпая, по самой яме. Радж встал, вернул нож в рукав и замер, снова нащупав носком ноги «кошку».

По свисту, прилетевшему из темноты, он узнал, что портфунт попал точно в окно.

Всё шло хорошо. Голоса наверху были мирными. Оставалось дождаться, когда Бали покинет дом, и остановить пытающегося проследить за ним матроса. Если тот, конечно, осмелится выйти из логова.

Но останавливать никого не пришлось. Через несколько минут Бали выскользнул из дверей дома и, почти невидимый в темноте, побежал через пустырь.

– Ты умён, – мысленно обращаясь к оставшемуся наверху белоголовому монаху, прошептал радж.

Он закрепил в ножи в налокотных чехлах, поднял верёвку с «кошкой» и неслышно зашагал вслед за Бали, уже растворившимся в ночной темноте.

Пролог, постскриптум

Когда-то Иероним, ночью, в залитом кровью массарском подвале дал ангелу мрака клятвенное обещание. Затем это обещание старательно выполнил. Он исчез из города и, разумеется, из трибунала, – и вместе с ним исчезло золото. Не только то золото, которое он отнял у состоятельных «еретиков», но и вся казна трибунала.

Никто не знал подробностей произошедшего. Никто не смог объяснить эту запутанную историю Сальвадоре Вадару, потому, что вместе с Иеронимом пропали и преданные Вадару помощники: Марцел и Гуфий.

Известно то, что спустя какое-то время на принадлежащих Британии землях Америки, в представительстве англиканской церкви объявились новые пастыри божьи – трое, из которых один был на удивление юным. А через два года после исчезновения Люпуса из Массара он, с лицом, приобретшим ещё большую смуглость, оснащённый самыми надёжными клирикальными документами, в сопровождении небольшой свиты ступил на берег Англии.

Свиты с ним было – четверо человек. Двое из них, – очевидно, самые сильные, – вынесли с корабля и поставили на камни пристани Бристольского порта высокий и длинный, окованный железными полосами, с двумя массивными ручками-скобами ящик.

И тут появился шестой. Он торопливо приблизился, откинул с головы капюшон, явив небу коротко остриженные, совершенно белые волосы, и, поцеловав руку молодому предводителю немногословной команды загоревших под солнцем Новой Англии клириков, угодливым жестом пригласил всех в стоящую неподалёку большую карету.

– Какого чёрта! – весёлым голосом, широко улыбаясь, откликнулся на этот жест один из тех, кто принёс тяжёлый сундук. – Нас столько дней мучил проклятый океан! Дай хоть минутку постоять на твёрдой земле!

Тут ещё раз подтвердилось, что вовсе не он был главным в компании. Юный, со смуглым лицом священник проворно и молча подошёл к карете и влез в неё, скрипнув откинутой подножкой, – как будто и не было этого весёлого возгласа, и этого разделяемого всеми желания усладиться твердью долгожданного берега. Ни секунды не медля, качнулись за ним вслед все остальные. Виновато кашлянув, «измученный океаном» торопливо склонился, взял в крепкую руку скобу длинного ящика и, коротко глянув на сделавшего то же самое второго носильщика, поднял ящик и потащил.

Приехавшие устроились в объёмном чреве кареты, рассевшись на двух выпуклых мягких скамьях, между которыми протянулся откидной узкий стол.

Карета не двигалась. Запряжённые в четвёрку лошади понуро стояли, похлёстывая хвостами себя по бокам.

Тот, кто встретил компанию, – белоголовый священник, – распахнул дорожные одеяния и на груди его тускло блеснул плоский металлический лист. В верхней кромке его висел небольшой замочек. Отомкнув его плоским чёрным ключом, белоголовый откинул лист, который повис, провернувшись на смазанных маслом шарнирах. Собственно, это был не лист, а крышка сделанной на заказ плоской тонкой шкатулки. В квадрате этой шкатулки – размером ровно «ин фолио»[4]4
  In folio (лат.) – в полный лист


[Закрыть]
белели бумаги. Юный священник взял их и торопливо перебросал из руки в руку.

– Бишоп подписал? – всмотревшись в подписи и печати, риторически[5]5
  Риторически – то есть уже зная ответ.


[Закрыть]
спросил он.

– Да, подписал лично, – поспешно кивнул носитель шкатулки, аккуратно возвращая бумаги в ящик.

– Ну что же, – блаженно вытянул ноги смуглолицый. (Сидевшие напротив, освобождая для него место, поспешно переместили под столом свои башмаки.) – Расскажи в двух словах, что за место.

– Старый, заброшенный замок, – торопливо заговорил белоголовый. – В очень уединённом месте, на высокой горе. Называется «Девять звёзд». Жизнь ему обеспечивал широкий ручей, который протекал внизу. Я точно навёл справки, точно. Лет двести назад ручей пересох: перестали бить питающие его родники. И все обитатели эти «звёзды» покинули. Теперь замок пуст. И отдан высочайшим повелением в ваше владение для образования там нового монастыря. Бишоп подписал… – И рассказчик многозначительно стукнул себя в железную грудь.

– Хорошо, – кивнул предводитель компании. – Теперь о том – что это за история с тайной.

– Откуда он взялся – не совсем понятно, – заторопился белоголовый. – Пришёл ко мне как-то странный подросток. Чернокожий, но с европейским лицом. Очень важничал. Назвал себя «мистер Мухуши». И так он повёл разговор, что совершенно отпали сомнения: ему известно всё о моём интересе и хлопотах у бишопа.

– Занятно.

– Да! И этот гад нагло заявил, что он представляет семейное ремесло, а именно – торгует секретами. И что за обозначенную им сумму денег он готов передать мне полезную для меня тайну.

– Об этом ты написал. Расскажи подробнее о том, что не доверил письму.

– Да! Я, конечно, согласился для вида. Он потребовал вперёд двести гиней, и я беспечно отдал ему портфунт – у меня тысяча гиней была разделена в пяти портфунтах. Отдал без опаски – знал, что за дверью стоят у меня двое псов – беглые матросы, которые для меня дохлую собаку со дна моря достанут. Так что не долго денежки должны были пробыть у Мухуши. Разумно?

– Разумно.

– И я так думал! Но этот чернец с поразительным спокойствием и нахальством вытащил из мешка небольшую катапульту, закрепил её на подоконнике – и выбросил мои деньги в ночную тьму! Выбросил, подождал, ему свистнули – и с серьёзным видом повернулся ко мне и подытожил, что деньги получены.

– Ловко. Это нужно запомнить.

– Да! Но потом! Этот нахал достаёт и выкладывает передо мной потрясающие бумаги! Всё как вы заказывали, патер: отдалённый пустующий замок, его планы, история, даже окрестные леса и болота! А потом – тайна, за которую он запросил те самые деньги. Оказывается, умерший без воды замок покинули в своё время не все. Его наследник, сын владельца замка, остался сам и сохранил при себе нескольких преданных слуг. Они покупали рабов, или просто похищали крепких здоровьем крестьян – и принуждали их копать бездонный колодец. Копали несколько лет. И, когда они докопались до родников и колодец наполнился – караульные на радостях крепко угостились ромом. Тогда рабы выбрались из шахты и напали на хозяина замка и его слуг. Никто не уцелел, ни один человек, ни с той, ни с другой стороны. Таким образом, тайна осталась скрытой. В замке теперь было вдоволь воды, в нём можно было по прежнему жить – но никто, никто об этом не знал. Как на неё наткнулась семья Мухуши – остаётся только гадать. Но он честно продал мне эту тайну, и я легко добыл разрешение на устройство монастыря в этих «безжизненных» развалинах.

– И что стало с Мухуши?

– Ушёл. Я отпустил его. А что было делать? Деньги-то для меня были потеряны. А он ещё может оказаться полезным.

– Выследить пробовал?

– Нет. Я рассудил – если этот бенгалец такой хваткий, то он и это предусмотрел. Зарезали бы моих матросов возле дома – и что тогда?

– Нужно его найти. Слишком много знает. И подозрительно ловок. Найти, и заставить работать на нас. Если откажется…

– Всё понятно. Люди теперь у нас есть. Завтра же и займёмся.

Белоголовый был отпущен коротким милостивым кивком. Покинув карету, он влез на лавку кучера, отмотал вожжи и тронул застоявшихся лошадей.

А молодой священник, глядя прямо перед собой, в узкую поверхность стола, проговорил:

– Церковную одежду снимешь. Наденешь фартук конюха и будешь конюхом.

Выглядело так, что он обращался ни к кому, но тот, кого это касалось, в ту же секунду всё понял. Цепкая, злая память была у Иеронима: он не забыл, как один из приставленных к ящику позволил себе неуместное восклицание. Не забыл, и сейчас, наказав провинившегося низкой должностью, прибавил:

– Если человек, облачённый в одежды священника громко упомянет чёрта, любому станет понятно, что он не священник, а переодетый пират.

Глава 1
Две монеты

Большая ровная долина с частыми купами лесных зарослей протянулась длинной полосой между двумя речками. Хозяин этого лэнда, рыцарь, имя которого уже забыли, много лет назад отправился в далёкие земли искать военной удачи. Его замок стоял чёрный, безлюдный, с заколоченными окнами и дверями. Разумеется, вполне закономерно, что соседи в отсутствие хозяина более или менее явно пользовались его землями.

Утро в имении

Молодой дворянин вышел на крыльцо, поднял, зажмурив глаза, лицо к слепящему диску солнца, прижал руку к груди. «Как хорошо!» Как хорошо стоять вот так неподвижно, когда солнечный жар, смягчённый шорами век, наполняет всё твоё существо ласковым, добрым сиянием!

Молодой дворянин, словно ребёнок, играл в тайную маленькую игру: не открывая глаз, он определял, что происходит в его имении. Вот стукнула распахнутая оконная рама, и тотчас последовал шлепок выплеснутой воды: кухарка помыла посуду после завершённого его семьёй завтрака. Собака залаяла. В конюшне послышались топот и окрик: готовят к прогулке его норовистого жеребца. Что-то, коротко звякнув, ударило в дерево: форейтор выложил седло с прицепленными стременами на дощатый настил. Шум крыльев, царапанье птичьих когтей на заборе, – и сейчас же в той стороне хрипло проорала ворона. Снова звон стремян – второе седло…

Солнечный свет вдруг потемнел, а веки непроизвольно вздрогнули: к лицу тепло и мягко прижались чьи-то ладони.

– Ах, моя маленькая жена! – прошептал он, отнимая от глаз и прижимая к губам эти ладони. – Как же ты так неслышно подкралась?

Молодая женщина, не скрывая озорной улыбки, произнесла:

– Мы все готовы. Где экипаж?

Дворянин бросил короткий взгляд на вышедшего из кухни конюшего. Тот поймал этот взгляд, вздрогнул и со всех ног бросился к раскрытым воротам конюшни. А дворянин сказал, обращаясь к жене (с лица его моментально сбежал беззвучный злой окрик, а вернулось на него искренние тепло):

– Экипаж сейчас выведут. Где наследник?

– Да вон наш наследник. Никак не справится с твоим чудачеством!

Дворянин вскинул голову. На крыльце дома стоял маленький мальчик. Ему, кажется, не было ещё и трёх лет. Малиновый камзол, рыжеватые, свитые в локоны волосы до плеч, жёлтые, с золотым шнуром панталоны. Своими пальчиками, неумелыми, розовыми, он воевал с прицепленной на боку шпажкой, которая никак не желала вывешиваться наискосок-назад.

– Какое же это чудачество. Шпага – символ достоинства!

– Но ведь она тяжёлая для… него.

– Разумеется. Она ведь стальная.

Тут дворянин порывисто сжал узкую ладошку супруги и завершил игру: зажмурил глаза и вслушался.

В эту секунду двор имения заполнила лавина звуков. Хрипя и грохоча копытами вынесся в солнечный квадрат двора чёрный оседланный жеребец. Влитый в седло, крепко вцепившийся в поводья форейтор дико визжал: он был пьян от солнечного позднего утра, обильного завтрака (молодой дворянин к слугам был щедр), своей власти – маленького человека – над тяжёлым и мощным жеребцом. Пьян от острого конского запаха, который напоминал о походах, битвах, привалах, дыме костров и дыме пороха, выстрелах, криках, скрипе выхватываемой из ножен стали, рыцарском мужском братстве.

Долетел до закрывшего глаза человека новый стук копыт, смешанный с шелестом хорошо смазанных каретных колёс: конюший выводил экипаж. Долетел от крыльца тоненький ликующий крик – наследник, забыв про шпажку, присоединился к отработанному в былых боевых нападениях животному визгу форейтора. Долетел тревожный ор сорвавшейся с забора и поспешно улетающей вороны. Донёсся запах приготовленного для предстоящей прогулки жареного мяса.

И ещё один звук – стремительный, частый (рука жены, сжатая в его руке, непроизвольно вздрогнула) – звук побежки тяжёлой собаки.

Дворянин открыл глаза, и тотчас в грудь его ударили прошлёпавшие через весь двор пыльные лапы.

– Здорово, бандит! – пробормотал, оскалившись, дворянин и, крепко вцепившись, потрепал холку большого чёрного пса.

– Ты ведь знаешь, как я его боюсь! – вздрогнув, быстро проговорила женщина и отступила назад.

Пёс же, поприветствовав хозяина, метнулся к крыльцу, к радостно подпрыгивающему наследнику, и привычно сунул лобастую башку под его ручонку – чтобы погладил.

– Вот видишь, – проговорил дворянин, – одна лишь ты боишься. А напрасно, напрасно! Я не встречал более послушной собаки. Псарь-то у нас – немец! – И, приобняв жену, набрал в грудь воздуха и пронзительно крикнул: – Цурюк!!

В ту же секунду пёс, отпрянув от ребёнка, на широких махах помчался к хозяину. Женщина торопливо шагнула к мужу за спину, а тот, снова потрепав пса за холку, с любовью в голосе пробормотал:

– У-у, бандит! Сколько зайцев притащишь сегодня? Пять? Десять?

– Не нужно его брать с собой, – обдав шею супруга горячим дыханием, с безнадёжной мольбой проговорила женщина.

– Да вы-то ведь всё равно будете в карете, – не оборачиваясь, примирительно ответил ей дворянин. – А он зайцев наловит. Жаркое с дымком соорудим, на костре. Знаешь, у соседа на полях сколько зайцев?

– И поля те не наши…

– Пустое. Сколько лет прошло, как сосед уехал в колонии? То-то. Теперь уж не жди. Вот закончатся деньги, что он уплатил вперёд, как налог, – имение выставят на продажу. И я куплю его. Так что это уже почти наша земля. Пойдёт наследнику пятый годок – и я подарю ему собственный лэнд…

Подлетел на согревшемся жеребце форейтор. Спрыгнул с седла, передал повод хозяину, принял и оттащил пса, ухватив за холку обеими руками. Прошелестел хорошо смазанными колёсами экипаж – маленькая прогулочная каретка. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу, откинул ступеньку.

– Пора, пора! – весело прокричал молодой дворянин, ловя носком ноги стремя. – Садимся! Ух, утро какое!

И уже через пять минут двор опустел.

Снова раскрылось окно кухни, снова кухарка выплеснула воду. Вернулась и села на верхушку забора, царапнув когтями, ворона.

1 2 3 4 5 6 >>