Том Шервуд
Адония


– Какое же это чудачество. Шпага – символ достоинства!

– Но ведь она тяжёлая для… него.

– Разумеется. Она ведь стальная.

Тут дворянин порывисто сжал узкую ладошку супруги и завершил игру: зажмурил глаза и вслушался.

В эту секунду двор имения заполнила лавина звуков. Хрипя и грохоча копытами вынесся в солнечный квадрат двора чёрный оседланный жеребец. Влитый в седло, крепко вцепившийся в поводья форейтор дико визжал: он был пьян от солнечного позднего утра, обильного завтрака (молодой дворянин к слугам был щедр), своей власти – маленького человека – над тяжёлым и мощным жеребцом. Пьян от острого конского запаха, который напоминал о походах, битвах, привалах, дыме костров и дыме пороха, выстрелах, криках, скрипе выхватываемой из ножен стали, рыцарском мужском братстве.

Долетел до закрывшего глаза человека новый стук копыт, смешанный с шелестом хорошо смазанных каретных колёс: конюший выводил экипаж. Долетел от крыльца тоненький ликующий крик – наследник, забыв про шпажку, присоединился к отработанному в былых боевых нападениях животному визгу форейтора. Долетел тревожный ор сорвавшейся с забора и поспешно улетающей вороны. Донёсся запах приготовленного для предстоящей прогулки жареного мяса.

И ещё один звук – стремительный, частый (рука жены, сжатая в его руке, непроизвольно вздрогнула) – звук побежки тяжёлой собаки.

Дворянин открыл глаза, и тотчас в грудь его ударили прошлёпавшие через весь двор пыльные лапы.

– Здорово, бандит! – пробормотал, оскалившись, дворянин и, крепко вцепившись, потрепал холку большого чёрного пса.

– Ты ведь знаешь, как я его боюсь! – вздрогнув, быстро проговорила женщина и отступила назад.

Пёс же, поприветствовав хозяина, метнулся к крыльцу, к радостно подпрыгивающему наследнику, и привычно сунул лобастую башку под его ручонку – чтобы погладил.

– Вот видишь, – проговорил дворянин, – одна лишь ты боишься. А напрасно, напрасно! Я не встречал более послушной собаки. Псарь-то у нас – немец! – И, приобняв жену, набрал в грудь воздуха и пронзительно крикнул: – Цурюк!!

В ту же секунду пёс, отпрянув от ребёнка, на широких махах помчался к хозяину. Женщина торопливо шагнула к мужу за спину, а тот, снова потрепав пса за холку, с любовью в голосе пробормотал:

– У-у, бандит! Сколько зайцев притащишь сегодня? Пять? Десять?

– Не нужно его брать с собой, – обдав шею супруга горячим дыханием, с безнадёжной мольбой проговорила женщина.

– Да вы-то ведь всё равно будете в карете, – не оборачиваясь, примирительно ответил ей дворянин. – А он зайцев наловит. Жаркое с дымком соорудим, на костре. Знаешь, у соседа на полях сколько зайцев?

– И поля те не наши…

– Пустое. Сколько лет прошло, как сосед уехал в колонии? То-то. Теперь уж не жди. Вот закончатся деньги, что он уплатил вперёд, как налог, – имение выставят на продажу. И я куплю его. Так что это уже почти наша земля. Пойдёт наследнику пятый годок – и я подарю ему собственный лэнд…

Подлетел на согревшемся жеребце форейтор. Спрыгнул с седла, передал повод хозяину, принял и оттащил пса, ухватив за холку обеими руками. Прошелестел хорошо смазанными колёсами экипаж – маленькая прогулочная каретка. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу, откинул ступеньку.

– Пора, пора! – весело прокричал молодой дворянин, ловя носком ноги стремя. – Садимся! Ух, утро какое!

И уже через пять минут двор опустел.

Снова раскрылось окно кухни, снова кухарка выплеснула воду. Вернулась и села на верхушку забора, царапнув когтями, ворона.

Встреча в лесу

На неширокой поляне, откинувшись обнажённой спиной на траву, лежал человек. Когда-то здесь проходила егерская дорожка, и сохранилась даже неглубокая колея, выбитая колёсами прогулочных экипажей. Сейчас эта колея едва угадывалась, скрытая травой и молодым невысоким кустарником. В одной из этих колёсных канавок стояли, свесив до земли голенища, ботфорты, а во второй, по другую сторону от лежащего человека, светло дымил догорающий костерок.

Человек лежал неподвижно и смотрел в небо, на медленно плывущее облачко. Лицо его, – лицо бывалого, битого воина, небрежно выбритое, худое, – было по-детски счастливо и безмятежно.

Вдруг в кустах послышался шорох и треск. Лежащий человек, приподнявшись, опёрся на локоть, и в тот же миг на поляну выскочил большой чёрный пёс. С хрипом втянул в себя воздух, пёс угрожающе зарычал, оскалил розовые от крови клыки. Человек, гибко выгнувшись, проворно вскочил, бросился к ботфортам, где, помимо них, рядом, в траве оказались ещё и куртка и дорожная сума. Он склонился, выхватил из сумы нож, но вынуть его из ножен уже не успел. Раззадоренный охотой зверь, приняв этот жест как угрозу, прянул и сомкнул челюсти на судорожно подставленной ему левой руке. Коротко простонав, человек подбросил правую руку к лицу, стиснул зубами ножны и выдернул нож. Пёс, разжав челюсти, отскочил и, утробно рыча, стал «танцевать» короткими скачками взад-вперёд, держась на дистанции от выставленного посверкивающего лезвия.

Послышался топот копыт. Спустя несколько мгновений на поляну вылетел всадник.

Он осадил коня; привстав в стременах, окинул взглядом происходящее и грозно крикнул:

– Цурюк!

Пёс послушно метнулся к нему и встал перед жеребцом, мордой к укушенному им человеку. Обнажив клыки, продолжил грозно рычать.

Молодой дворянин увидел и оценил как ботфорты, так и боевой, изрядных денег стоящий длинный клинок. Он понял, что перед ним – не бродяга. Но и на значительную персону не был похож полуголый, с плохо выбритым лицом, медленно слизывающий с прокушенной руки кровь человек.

– Извини, мастер! – примирительно-беззаботно проговорил всадник и, сунув руку в карман, достал горстку монет.

Он выбрал одну, золотую и, размахнувшись, бросил её к ногам пострадавшего. Пёс принял этот жест как приказ, метнулся вперёд, но новый окрик «цурюк!» остановил его и вернул к ногам жеребца.

Заметь, любезный читатель. Если бы всадник повёл себя ну хотя б немного иначе – не было бы тогда ни взлетевшего к небу женского исступлённого крика, ни многолетнего клацанья железной тюремной решётки, ни хруста прошиваемого клинком живого человеческого тела на круглой арене огромной, выстроенной кольцом башни, служащей для предельно жестоких и отчаянных поединков, ни тупого безотчётного страха, поселившегося в сердце Глюзия, лучшего фехтовальщика «Девяти звёзд» после тренировочного поединка с невзрачным доброжелательным рыболовом, ни гнусавого (ором отравленного весенним воздухом «гуляющего» кота) крика того же Глюзия во дворе Эксетерского постоялого двора, ни юной, старательно обучаемой демонизму, умело-жестокой, очаровательной рыжей ведьмы. Не было бы и этого всего, и ещё много чего ненужного под нашим общим голубым небом, если бы всадник торопливо спрыгнул с седла, пнул (обязательно!!) бесконечно преданного ему пса, взял его на прицепленную вторым концом к седлу лонжу и подбежал бы к полураздетому, блёклому, плохо выбритому человеку. Да, подбежал, с демонстративной заботой осмотрел рану, предложил перевязать. Потом назвал бы себя и, не взирая на дворянский свой титул, безоглядно признал себя виновным в произошедшем и спросил после этого, чем эту самую вину он бы мог искупить. Девяносто девять из ста: сдержанно-быстро (если так можно сказать в угоду одновременному изображению эмоции и действия) возвратив кинжал в ножны, укушенный ошалевшим от заячьей охоты псом человек махнул бы рукой и небрежно сказал: «О, всё бывает. Не переживайте, я и не к такому привык».

И дальше, если бы возникла с обеих сторон без слов продемонстрированная готовность к знакомству, оно бы ненавязчиво состоялось, и каждый сосед приобрёл бы доброжелательного к себе второго соседа, с искренней многолетней готовностью к взаимопомощи, и тогда прочность жизни, твёрдо поддерживаемая с обеих сторон, ещё больше бы укрепилась.

Вместо этого, непоправимо, как мы уже увидели, неуловимо-надменно, сверху вниз, всадник швырнул монету. И, вместо действий демонстративно-смиренных, молодой дворянин послал в сознание незнакомого ему человека далеко-далеко запрятанную угрозу, состоявшую в том, что противостоять ему по меньшей мере не очень разумно, поскольку он тренирован, силён, рука его тверда а действия в точности и мощи их безупречны. Послание это было запечатано в траектории, выписанной жёлтым блеска монеты, которая легла изумительно точно между босых ног пострадавшего.

И пострадавший, – мы с напряжённым удивлением видим, читатель! – повёл себя несколько странно. Он ступил, нащупал большим пальцем ноги лежащую в траве монету и, поддев, отшвырнул её в сторону, в заросли.

– Это золото, – озадаченно сообщил ему очевидное всадник.

– Моя кровь может и стоит целого соверена, – ответил укушенный. – Но моё достоинство стоит дороже. Извини, мастер.

– Значит, ты всё-таки дворянин, – проговорил всадник, успокаивая загарцевавшего жеребца.

– Меня зовут Джаддсон.

– А-а, – протянул хозяин собаки. – Так это ты наш пропавший сосед…

– Да. И земля, на которой мы стоим – моя земля. Как и зайцы, что наловил сегодня твой пёс.

Всадник с досадой взглянул на болтающиеся за его седлом тушки зайцев, добыл ещё одну монетку – серебряную, и бросил её к ногам человека с кинжалом.

– Это тебе за зайцев, – уже открыто неприязненно сказал он. – И я советую не расшвыриваться монетами попусту. Судя по всему, ты вернулся, как и уезжал, голодранцем. Что, военная удача – дама капризная? Оцени своё ущемлённое достоинство, я возмещу его деньгами, и мы друг о друге забудем.

– Согласен, – вполне миролюбиво сказал Джаддсон. – Пять тысяч.

– Чего пять тысяч? – недоумённо переспросил всадник.

– Пять тысяч фунтов. Я так оцениваю своё достоинство. Плати и убирайся.

– Ты… Ты в своём уме?!

– Безусловно. Но ты, кажется, удивлён? Позволь поинтересоваться – чему? Ты нарушил границу, ты скачешь по моему имению, ты травишь моих зайцев, твой пёс напал на меня, дворянина, и испортил мне руку, – и вот ты предлагаешь мне оценить денежно причинённые тобой неудобства. Я и оцениваю. В пять тысяч.
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 ... 18 >>