Вэл Макдермид
Тугая струна

– «Злоба дня», – сказала Мики. – Прочти еще раз, Бетси.

Она закрыла глаза, сосредоточиваясь, и Марла воспользовалась этим, чтобы заняться ее веками.

Бетси заглянула в блокнот:

– «По последним сведениям, уже второй молодой министр был заснят папарацци в чужой постели. И вот мы задаемся вопросом: «Что заставляет женщину мириться с положением любовницы?».

Далее следовали фамилии интервьюируемых, Мики внимательно слушала. Дойдя до конца, Бетси улыбнулась:

– А вот это тебе понравится: интервью с писателем, между прочим, твоя любимица Дориен Симмондс. Профессиональная любовница рассуждает о том, что быть любовницей не только приятно, но и полезно. Любовницы приносят пользу, служа обществу – всем этим псевдоженам, от которых требуют выполнения супружеского долга, когда секс с мужем им давно осточертел.

Мики прыснула:

– Здорово. Старушка Дориен, как всегда, великолепна. Как ты думаешь, есть на свете что-нибудь, из чего Дориен не смогла бы состряпать книгу?

– Она просто завидует, – заметила Марла. – Дай губы, Мики, пожалуйста.

– Завидует? – переспросила Бетси, не проявляя, впрочем, особого интереса.

– Если бы у Дориен Симмондс был такой муж, как у Мики, она не переметнулась бы в стан любовниц, – убежденно сказала Марла. – Она просто глупая корова, лопающаяся от зависти, что ей никогда не заарканить такого, как Джеко. А кто бы на ее месте не лопался от зависти?

– М-м-м-м, – промурлыкала Мики.

– М-м-м-м, – в тон ей отозвалась Бетси.

За долгие годы машина радио и телевидения вбила в национальное самосознание пару Мики Морган – Джеко Вэнс так же прочно, как рыбу с чипсами или Леннона с Маккартни. Звездная пара побила все рекорды, невозможно было и подумать, что они могут расстаться. Даже ведущие колонок светской хроники, питающиеся слухами, отчаялись разнюхать что-нибудь, способное их опорочить.

По странному совпадению, именно боязнь газетных сплетен свела их когда-то вместе. Встреча с Бетси перевернула жизнь Мики, как раз когда ее карьера телезвезды начала набирать обороты. Взлететь сразу так высоко и так быстро, как Мики, означало собрать неплохую коллекцию врагов, начиная от простых завистников и кончая соперниками, вынужденными уступить ей место под прожекторами – место, которое они по праву считали своим. Имея мало надежды побить Мики в профессиональном плане, они обратили пристальное внимание на ее личную жизнь. Тогда, в начале восьмидесятых, люди еще не додумались до того, что лесбиянские наклонности у женщины – это высший шик. Для женщины даже больше, чем для мужчины, однополая любовь тогда означала кратчайший путь на биржу труда. Через несколько месяцев после того как, влюбившись в Бетси, Мики изменила своей заботе о безупречной репутации, она на собственной шкуре поняла, что чувствует загнанный зверь.

Принятое ею неожиданное решение оказалось на редкость удачным. Благодарить за это Мики нужно было Джеко. И тогда, и до сих пор она была совершенно счастлива, что нашла его.

Подумав так, она одобрительно взглянула на себя в зеркало.

Просто блеск.

Тони Хилл обвел взглядом комнату, где сидела тщательно подобранная команда, и внезапно ощутил прилив жалости. Они воображают, что входят в этот суровый мир с открытыми глазами. Ни один коп на свете не согласился бы признать себя некомпетентным. Слишком суровую школу они прошли. Везде побывали и все повидали. Нахлебались блевотины пополам с дерьмом. И вот теперь Тони предстояло рассказать десятку копов, уже сейчас считавших, что они все знают, о чудовищных кошмарах, которые не дадут им спать по ночам и научат молиться. Не о прощении, а об исцелении. Он отлично понимал, что, подавая заявление, ни один из них не делал свой выбор осознанно.

Ни один – кроме, может быть, Пола Бишопа. Когда министерство внутренних дел дало зеленый свет проекту, Тони использовал все разрешенные и даже пару запрещенных приемов, чтобы убедить министерское начальство поставить во главе подразделения того из полицейских, кто полностью понимал серьезность предстоящей задачи.

Он козырял именем Пола Бишопа перед чиновниками министерства, как размахивают морковкой перед мордой упирающегося осла, не забывая напоминать им про то, как замечательно Пол держался перед камерами. Но все было напрасно, пока ему не пришло в голову заметить вскользь, что лондонские проститутки и те, можно сказать, уважают человека, руководившего поимкой извергов, которых они окрестили Вагонным Насильником и Убийцей из Подземки. После этих расследований у Тони не оставалось сомнений, что Пол точно представляет себе, какие кошмары ждут его впереди.

С другой стороны, никакая другая работа не обещала такой награды. Если дело выгорит и их усилия увенчаются успехом, полицейским суждено пережить восторг, им прежде неведомый. Какое захватывающее чувство: знать, что благодаря твоим стараниям одним убийцей стало меньше. Еще приятнее думать о том, сколько жизней ты, может быть, спас – тем, что направил луч света на правильную тропу, показав своим товарищам, куда двигаться. Это чувство ликования ни с чем нельзя сравнить, даже если радость омрачена знанием об уже совершенных убийствах. Так или иначе, но об этом тоже стоило упомянуть.

Сейчас говорил Пол Бишоп, приветствуя всех на их новой работе и рассказывая о новой программе занятий, которую они с Тони набросали в общих чертах.

– Мы собираемся провести вас через процесс создания психологического портрета преступника, преподав вам азы, чтобы дальше вы уже сами могли совершенствовать свое умение, – заявил он.

Имелся в виду краткий курс психологии – неизбежно поверхностный, но дающий основу. Если они не ошиблись в выборе, их ученики должны сами выбрать себе направление, пополняя знания чтением, учась у других специалистов и совершенствуясь в тех областях, которые их заинтересуют.

Тони рассматривал новых коллег, переводя взгляд с одного лица на другое. Все прошли специальную подготовку, все, кроме одного, выпускники академии. Один сержант и пять констеблей, двое из них – женщины. Заинтересованные взгляды, раскрытые тетради, ручки наготове. Эти ребята далеко не дураки. Они понимают, что если их работа, если идея подразделения будет признана успешной, то они на гребне этого успеха быстро сумеют подняться по служебной лестнице.

Он неотрывно вглядывался в их лица. Но часть его существа, несомненно, хотела бы, чтобы Кэрол Джордан сейчас находилась здесь, щедро делясь своей проницательностью, рассеивая унылый мрак неожиданным фейерверком искрометного юмора. Но разумом он ясно понимал, что сложностей и так будет больше чем достаточно и лишние ни к чему.

Если бы ему предложили пари, что кто-то из них окажется звездочкой, которая заставит его забыть о талантах Кэрол, он поставил бы вон на ту, чьи глаза полыхают холодным огнем. Шэрон Боумен. Убьет, не задумываясь, если будет надо. Как и все лучшие следопыты.

Как и он в свое время.

Тони отогнал навязчивую мысль и принялся сосредоточенно слушать Пола, поджидая его знака. Когда Пол кивнул, Тони моментально подхватил.

– На обучение сотрудников психологическому портрету ФБР дает два года, – сказал он, откидываясь на спинку стула и придавая себе нарочито спокойный и непринужденный вид. – У нас на это смотрят иначе, – в голосе прозвучал оттенок иронии. – Через шесть недель каждый из вас получит первое задание. А уже через три месяца министерство внутренних дел ждет, чтобы мы заработали на полную катушку. До тех пор вы должны перелопатить гору теории, изучить кипу длиннющих сводок, в совершенстве освоить компьютерные программы, которые мы написали специально для наших занятий, и научиться понимать, почему те или иные из нас, как говорим мы, профессионалы, облажались. – Он неожиданно усмехнулся их непоколебимой серьезности. – Есть вопросы?

– Еще не поздно забрать заявление? – В притягательных глазах Боумен проскочила искра юмора, хотя тон ее был совершенно серьезен.

– Отпускают только тех, кто предъявит справку от патологоанатома, – мрачная шутка донеслась с той стороны, где сидел Саймон Макнил.

Выпускник факультета психологии в Глазго, четыре года в полиции Стрэтклайда, беззвучно повторил Тони, лишний раз проверяя, может ли он сразу, без особого труда вызвать в памяти имя и основные пункты биографии.

– Точно, – сказал он.

– А как насчет безумия? – спросил другой голос.

– Безумие – слишком большое преимущество в нашей профессии, чтобы позволить безумному ускользнуть от нас, – отозвался Тони. – Я рад, что мы заговорили об этом, спасибо, Шэрон. Теперь мне легче перейти к тому, с чего я хотел сегодня начать.

Его взгляд сосредоточивался то на одном лице, то на другом, пока все не приняли одинаково серьезного выражения. Как человек, привыкший думать, что любая личность и поведение поддаются влиянию, он не должен был бы удивляться тому, насколько легко ему манипулировать ими, но все равно удивился. Если работа пойдет как должно, то через пару месяцев это станет уже гораздо труднее.

Когда они успокоились, пытаясь сосредоточиться, он вдруг вытряхнул перед собой на столик, прикрепленный к ручке кресла, собранные в папку газетные вырезки – и тут же словно забыл о них.

– Одиночество, – сказал он. – Отчуждение. С этим примириться труднее всего. Человек – существо общественное. Все мы – стадные животные. Мы охотимся группой и так же веселимся. Лишите человека возможности общаться с себе подобными, и поведение его искажается. В ближайшие месяцы и годы вам предстоит многое узнать об этом. – Теперь он уже полностью завладел их вниманием. Самое время нанести последний удар. – Я сейчас говорю не о серийных убийцах. Я говорю о вас. Все вы, здесь присутствующие, – инспектора полиции с изрядным опытом. Вы преуспели в избранной профессии, в полиции вы на своем месте, вы заставили систему работать на себя. Поэтому-то вы здесь. Вы привыкли к командной работе, дружеская поддержка, чувство локтя для вас – в порядке вещей. Когда что-то получается, у вас всегда есть друзья, готовые с вами обмыть победу. Если же дело не клеится, те же ребята придут к вам посочувствовать. Чем-то это напоминает семью, с той только разницей, что тут нет ни старшего брата, который все время дразнится, ни тетушки, каждый раз спрашивающей, когда же ты наконец женишься.

Он отметил кивки и гримасы, выражавшие согласие. Как он и ожидал, отклик был скорее со стороны мужчин, чем женщин.

На секунду он замолчал, потом подался вперед:

– Считайте, что сейчас вы коллективно осиротели. Ваши родные умерли, и вы никогда, никогда больше не вернетесь домой. Вот единственный дом, какой есть у вас, вот ваша семья.

Теперь они были целиком в его власти, он держал их в тисках почище любого триллера. Правая бровь крошки Боумен удивленно поднялась, в остальном, если не считать этого движения, все они словно окаменели.

– У лучших в нашем деле, пожалуй, больше общего с серийными убийцами, чем с прочими представителями человеческой породы. Потому что серийным убийцам приходится делать ту же работу, и делать хорошо. Убийца тоже создает психологический портрет жертвы. Ему нужно научиться, пройдя по торговым улицам, где полно людей, и смотря по сторонам, выбрать того единственного человека, который сгодится ему в качестве жертвы. Стоит остановить выбор не на том – и все, привет. Он не больше нашего может позволить себе ошибиться. Как и мы, он сознательно отсеивает негодных, руководствуясь своей системой критериев, и постепенно, если он мастер, это превращается в инстинкт, начинает получаться у него само собой. Вот какого уровня я хочу, чтобы вы все достигли.

На миг непоколебимое самообладание изменило ему, и перед глазами, тесня друг друга и не встречая больше сопротивления, встали призраки прошлого. Он – лучший, теперь он знал это наверняка. Но за такое открытие ему пришлось заплатить дорогую цену. Мысль, что скоро, возможно, ему снова придется платить по этому счету, удавалось прогнать, пока он оставался трезвым. Неудивительно, что почти весь последний год Тони крайне редко притрагивался к спиртному.

Пытаясь взять себя в руки, Тони откашлялся и выпрямился в кресле.

– Очень скоро ваша жизнь начнет меняться. Ваши приоритеты закачаются и рухнут, как Лос-Анджелес во время землетрясения. Поверьте, если вы проводите дни и ночи, ставя себя на место преступника и пытаясь проникнуть в ум, запрограммированный убивать до тех пор, пока это не остановят смерть или тюремное заключение, многое, что вы привыкли считать важным, вдруг покажется вам сущей ерундой. Трудно волноваться по поводу роста безработицы, наблюдая за действиями человека, который за последние полгода вычеркнул из списка живых больше людей, чем это сделало правительство.

Его циничная усмешка подала присутствующим знак расслабиться.

– Люди, никогда не делавшие такой работы, понятия не имеют, на что это похоже. Изо дня в день пересматривать вещественные доказательства, рыться в них в поисках малейшей зацепки, ускользавшей от вас раз сто или больше. Чувствуя себя совершенно беспомощным, наблюдать, как на ваших глазах рушатся все многообещающие планы и построения. Вы готовы душу вытрясти из свидетеля, видевшего убийцу, но ничего не запомнившего, ведь никто заранее не предупредил его, что один из тех, кто однажды вечером три месяца назад наполнял бак на его бензоколонке, – маньяк. Или какой-нибудь коллега-инспектор, ни в грош не ставящий вашу работу, вдруг возомнит, что нет такой причины, по которой ваша жизнь должна меньше походить на ад, чем его собственная, и начнет направо и налево раздавать ваш номер телефона всем мужьям, женам, любовницам, детям, родителям, братьям и сестрам – всем тем, кто жаждет получить от вас хотя бы крупицу надежды. А если этого мало, то вдобавок на вас набрасываются журналисты. И тут маньяк убивает снова.

Леон Джексон, выбившийся из черного гетто в Ливерпуле, на стипендию закончивший Оксфорд и оттуда пришедший в полицию Большого Лондона, закурил. Щелчок его зажигалки послужил сигналом для двух других курильщиков, и они потянулись за своими сигаретами.

– Круто, – сказал Леон, закидывая руку на спинку своего стула.

Тони невольно стало жалко его. Чем труднее подъем, тем больнее падать.

– Круче некуда, – отозвался Тони. – Итак, вот что думают люди, которые смотрят на вас со стороны. А ваши прежние сослуживцы? Теперь, когда вы будете встречаться с теми, с кем раньше работали, поверьте, они начнут замечать, что вы стали другим. Вы перестанете быть одним из них, и они начнут избегать вас, потому что с вами теперь что-то не так. Потом, когда вам поручат расследование и вы попадете в чужое для вас окружение, там обязательно найдутся люди, которым вы придетесь не по душе. Это неизбежно. – Он снова подался вперед, сгорбившись под порывом холодного ветра памяти. – И они не постесняются вам об этом сообщить.

В том, как Леон презрительно фыркнул, Тони ясно послышалось превосходство. Конечно, ведь он же черный, пронеслось в голове, а значит, наверняка воображает, что уже пережил достаточно и неприятием его не испугаешь. Чего он почти точно не понимает, так это что его боссам он был нужен лишь как пример успешной карьеры чернокожего. Они предъявляли его начальству, и можно ручаться, что все обиды и горести Леона были далеко не так серьезны, как ему представлялось.

– И не рассчитывайте, что начальство бросится вас покрывать, когда вы вляпаетесь в дерьмо, – продолжал Тони. – И не подумает. Они будут без ума от вас первые несколько дней, а потом, когда вы не сможете избавить их от головной боли, станут вас ненавидеть. В серийных убийствах чем дольше затягивается расследование, тем хуже. Другие же следователи будут избегать вас, потому что побоятся подхватить от вас заразную болезнь, именуемую неудачей. Истина, возможно, и была рядом, но вы ее просмотрели, а значит, пока это так, вы останетесь изгоями.

– Да, кстати, – как бы между прочим добавил он, – когда им наконец благодаря вашим усилиям удастся прижать сукина сына, они даже не позовут вас выпить.

Наступившая тишина была настолько пронзительной, что в ней стало слышно, как Леон затянулся сигаретой. Тони встал и откинул со лба непослушные черные волосы.

– Наверное, вы думаете, что я преувеличиваю. Поверьте, я лишь вскользь коснулся того, во что эта работа превратит вашу жизнь. Если теперь вам кажется, что это не для вас, если у вас появились сомнения насчет принятого решения, самое время уйти. Никто вас не упрекнет. Стесняться нечего, вы ни в чем не виноваты. Просто подойдите к командиру подразделения Бишопу. – Он взглянул на часы. – Перерыв, можете выпить кофе. Десять минут.

Он сложил бумаги в папку, старательно избегая смотреть на сотрудников, пока они гремели стульями и пробирались к дверям. Там, в самой большой из трех комнат, скрепя сердце выделенных для них полицейским управлением, традиционно скупым, когда речь шла о том, чтобы обеспечить чем-то собственных сотрудников, стоял автомат с кофе. Когда наконец он поднял глаза, возле двери, прислонившись к стене, стояла Шэз Боумен и ждала.

– Что, Шэрон, передумали? – спросил он.

– Терпеть не могу, когда ко мне обращаются «Шэрон», – вместо ответа заметила она. – Если люди ждут, что я откликнусь, то зовут меня Шэз. Я хотела сказать, что у нас не только психологов мешают с дерьмом. В том, о чем вы только что сказали, я не услышала ничего ужасного, ничего такого, с чем бы женщинам-полицейским не приходилось сталкиваться каждый день.

– Да, мне уже приходилось. – Мысли Тони со всей неотвратимостью снова вернулись к Кэрол Джордан. – В таком случае вам, девочки, и карты в руки.

Шэз усмехнулась и, довольная, отделилась от стены.

– Поживем – увидим, – сказала она, развернувшись и проскальзывая в дверь бесшумно и гибко, как дикая кошка.

Джеко Вэнс подался вперед, навалившись всей тяжестью на шаткий столик, и нахмурился. Перед ним лежал раскрытый ежедневник.

– Видишь, Билл? На воскресенье назначен марафон. В понедельник и вторник съемки, а во вторник вечером я должен присутствовать на открытии клуба в Линкольне. Кстати, ты ведь тоже там будешь?

Билл кивнул, и Джеко продолжал:

– До среды все забито, дел прорва, а мне еще нужно смотаться в Нортумберленд – сам вызвался. Просто не вижу, куда мы можем их втиснуть.

Со вздохом он откинулся на полосатую спинку неудобного дивана в студийном вагончике.

– В том-то и дело, Джеко, – спокойно отвечал его продюсер, наливая сливки в две чашки кофе, приготовлением которого он был занят в маленькой кухоньке рядом. Билл Ричи уже давно был продюсером «Встреч с Вэнсом» и потому прекрасно понимал всю бесполезность попыток влиять на решение своей телезвезды, коль скоро оно принято. Но сейчас давление сверху было настолько сильно, что он попробовал. – Этот документальный фильм и задуман, чтобы показать, как ты занят. Зритель должен увидеть: такой потрясный парень, ни минуты свободной, и даже он находит время для благотворительности. А получается, что не находит?

Он принес кофе и поставил на стол.

– Прости, Билл, ничего не выйдет. – Джеко взял свою чашку и поморщился: кофе был обжигающе горячим. Он поспешил поставить чашку на стол. – Когда же у нас тут будет приличная кофеварка?

– По мне, так это нужно меньше всего, – отозвался Билл, глядя на него с шутливой строгостью. – Паршивый кофе – единственное гарантированное средство отвлечься, если с головой ушел в работу.

Джеко покорно склонил голову, признавая его правоту:

– Согласен. Но пока я никуда не ушел. Во-первых, я не хочу увеличивать число ребят, бегающих с камерами за мной по пятам, их и так слишком много. Во-вторых, я занимаюсь благотворительностью не для того, чтобы рассказывать об этом во время телевизионных марафонов. В-третьих, бедняги, у которых я бываю по вечерам, – неизлечимо больные люди, которым меньше всего нужно, чтобы в лицо им тыкали микрофоном. Если требуется, я с удовольствием сделаю для телемарафона что-нибудь еще, может быть, вместе с Мики. Но я не хочу эксплуатировать тех, с кем работаю, ради того, чтобы зрители, устыдившись, выложили еще тысчонку-другую.

Билл развел руками, признавая свое поражение:

– Ну, меня ты уговорил. А им сам скажешь, или я должен?

– Давай ты, ладно? Избавь меня от такой напасти!

Улыбка Джеко засияла как солнце, выглянувшее из-за грозовой тучи, полная чарующих обещаний, словно час перед первым свиданием. Эта улыбка запечатлялась в сознании его зрителей подобно родовой памяти. Женщины отдавались своим мужьям с большим энтузиазмом, когда перед их закрытыми глазами стоял притягательный взгляд и будто специально созданный для поцелуев рот Джеко. Девочки-подростки связывали с ним свои неопределенные сексуальные мечты. Пожилые дамы души в нем не чаяли и никогда не возлагали на него ответственность за приступы накатывавшей на них порой ничем не объяснимой грусти.

Мужчинам он нравился тоже, но не потому, что они считали его сексуальным. Мужчины любили Джеко Вэнса за то, что он, вопреки всему, был свой парень. Чемпион Великобритании, чемпион Содружества, чемпион Европы в метании копья, рекордсмен мира – у любимца спортивных новостей олимпийское золото, казалось, было уже в руках. А потом как-то вечером, возвращаясь со сборов в Гэйтсхеде, Джеко Вэнс на автомагистрали влетел в густую полосу тумана. И не он один.

В то утро во всех газетах появились сообщения, назывались цифры от двадцати семи до тридцати пяти – число машин, превратившихся в груду покореженного железа. И речь шла не о шести погибших. Внимание всех приковал к себе героизм Джеко Вэнса, надежды британского спорта. Несмотря на многочисленные травмы, полученные во время столкновения, и три сломанных ребра, Джеко выбрался из остатков того, что прежде было его машиной, и спас двух детей с заднего сиденья другого автомобиля, спас за пару секунд до того, как автомобиль взлетел на воздух. Оттащив их на своих сильных плечах подальше от места аварии, он вернулся к покореженным обломкам и попытался высвободить водителя грузовика, зажатого между рулем и погнувшейся дверцей кабины.

Скрип металлических обломков перешел в пронзительный скрежет, неожиданно давление на кабину возросло, и крыша провалилась внутрь. Водителя не могло бы спасти даже чудо. Как и правую руку Джеко Вэнса, ту самую, которой он метал копье. Пожарным понадобилось три часа лихорадочных усилий, прежде чем они смогли вытащить его из-под железных обломков, превративших его руку в кусок мяса и раздробивших его кости в мелкие осколки. Хуже всего было то, что большую часть этого времени он пробыл в сознании. Спортсменов учат преодолевать болевой барьер.

О награждении его крестом святого Георгия стало известно на следующий день после того, как врачи приладили ему первый протез. Слабая компенсация за утрату мечты, на которой добрый десяток лет были сосредоточены его помыслы. Но горечь утраты не лишила его природной проницательности. Он уже имел случай убедиться, насколько переменчивы могут быть средства массовой информации. Воспоминание о том, какие заголовки появились в газетах, когда он упустил свою первую возможность завоевать европейское золото, до сих причиняло ему острую боль. «Джек-плюх»! И это был еще самый милосердный удар в сердце человека, которого они всего лишь накануне звали «Джеком-душкой».

Он понимал, что от славы нужно как можно скорее получать дивиденды, иначе очень быстро он превратится в очередного забытого героя, новоиспеченного кандидата в рубрику «Кто они сейчас?». Так что он кому-то позвонил, кого-то попросил, обновил знакомство с Биллом Ричи и в конце концов оказался на месте комментатора тех самых Олимпийских игр, на которых ему прочили пьедестал почета. Начало было положено. Одновременно он постарался упрочить свою репутацию неутомимого активиста благотворительности, человека, который никогда не позволит собственной известности встать между ним и людьми, нуждающимися в его помощи, – беднягами, кому не так повезло, как ему.

Сейчас он добился положения куда более устойчивого, чем у кого бы то ни было. Благодаря своему хорошо подвешенному языку и обаянию он очутился в первых рядах спортивных комментаторов, проложив себе дорогу решительно, но столь хитроумно, что многие его жертвы так до конца и не осознали, что им хладнокровно поставили подножку. Едва укрепившись на захваченной территории, он тут же взялся вести ток-шоу, на три года возглавившее рейтинг развлекательных программ. Когда на четвертый год оно спустилось на третье место, он без сожаления расстался с ним и начал вести «Встречи с Вэнсом».

Все должно было происходить как бы экспромтом. На самом деле появлению Джеко среди, выражаясь словами репортеров, «обычных людей, занятых своей повседневной жизнью», неизменно предшествовали те многочисленные приготовления, которыми встречают прибытие персоны королевских кровей, – разве что делалось это втихую. Иначе он привлекал бы толпы большие, чем члены оскандалившегося Виндзорского дома. Особенно если Вэнс появлялся вместе с женой.

Но ему было мало и этого.

Кэрол купила кофе. Это было ее начальственной привилегией. Она подумала было не тратиться на шоколадное печенье, справедливо полагая, что участники совещания со старшим инспектором вряд ли осилят по три шоколадки «кит-кэт». Но решив, что ее могут неправильно понять, усмехнулась и раскошелилась. Она заботливо провела свою тщательно отобранную гвардию в укромный уголок, отгороженный от остального помещения кафе шеренгой синтетических пальм. Сержант Томми Тэйлор, констебль Ли Уайтбред и констебль Ди Эрншоу – в каждом из них Кэрол по достоинству оценила сообразительность и решительный настрой. Возможно, действительность ее разочарует, но в Центральном полицейском управлении Сифорда лучше них не было никого – за это Кэрол готова была поручиться.

– Не хочу даже пробовать делать вид, что пригласила вас просто так, для знакомства, чтобы мы могли получше узнать друг друга, – объявила она, раскладывая по трем тарелкам печенье. Ди Эрншоу смотрела на нее глазами, похожими на изюмины в пудинге, ненавидя начальницу за то, как элегантно смотрелась та в своем льняном пиджаке, помятом, как у обитательницы ночлежки, в то время как сама Эрншоу ухитрялась выглядеть неуклюжей даже в безупречно отглаженном костюме из фирменного магазина.

– Слава богу, – промолвил Томми, и его лицо медленно расплылось в улыбке. – А то я уже стал опасаться, не подфартило ли нам получить старшего инспектора, который не понимает важности чашечки крепкого «Тетли» для исправной работы управления.

В ответ Кэрол сухо улыбнулась:

– Я ведь к вам из Брэдфилда, помните?

– Именно это и внушало самые большие опасения, мэм, – отозвался Томми.

Ли, не сдержавшись, фыркнул, потом закашлялся и пробормотал:

– Прошу прощения, мэм.

– То ли еще будет, – почти ласково сказала Кэрол. – У меня есть задание для вас троих. С тех пор как я тут, я внимательно просматриваю все сводки о происшествиях, и мое внимание привлекло высокое число непонятных поджогов и необъяснимых случаев возгорания на нашей территории. За последний месяц в сводках значатся пять таких поджогов, когда же я устроила одну-другую официальную проверку, обнаружилось еще столько же непонятных пожаров.

– В портовом районе такое происходит сплошь и рядом, – сказал Томми, небрежно вздернув могучие плечи под видавшей виды шелковой рубахой, какие уже пару лет как вышли из моды.

– Да, я это учитываю, но тем не менее мне видится здесь нечто из ряда вон выходящее. Согласна, два, ну три небольших возгорания – обычное дело, но у меня сложилось впечатление, что тут имеет место кое-что посерьезней.

Кэрол нарочно не договаривала. Ей хотелось посмотреть, продолжит ли кто-то ее мысль.

– Хотите сказать, поджигатель? Да, мэм? – Это была Ди Эрншоу: голос ровный, но на лице чуть ли не презрение.

– Вот именно. Маньяк-поджигатель.

Воцарилась тишина. Кэрол подумала, что читает их мысли. Хотя подразделение Восточного Йоркшира только что сформировали, эти полицейские пахали здесь еще при прежнем руководстве. Они тут с пеленок, а она в городе новичок, выскочка, желающая пробиться наверх за их счет. И они не знали, соглашаться им или вставлять ей палки в колеса. Так или иначе, а она должна доказать им, что для них будет лучше держаться ее и двигаться дальше вместе.

– В его действиях чувствуется система, – сказала она. – Безлюдье, ранний час. Школы, мелкие фабрики, склады. Ни одного крупного объекта. Нигде не может оказаться сторожа. Но это довольно большие пожары. Все как один – серьезные возгорания. Нанесен немалый ущерб, и страховые компании наверняка обеспокоены.

– О том, что тут орудует поджигатель, и речи не было, – спокойно парировал Томми. – Обычно пожарные дают нам знать при малейшем подозрении.

– Или пожарные, или люди с улицы, – с набитым ртом поддержал его Ли. Это был уже второй его «кит-кэт».

«Печенье, три ложки сахара в кофе – и в то же время тощ, как борзая, – отметила про себя Кэрол. – Очень реактивен, за таким глаз да глаз».

– Считайте, что я привередничаю, но я предпочитаю самой определять, чем мне заниматься, не полагаясь на местных шлюх и пожарников, – с неудовольствием сказала Кэрол. – Поджог – это не детские игрушки. Как и убийство, он может иметь страшные последствия. И так же, как с убийством, здесь всегда масса возможных мотивов. Мошенничество, уничтожение улик, устранение конкурентов, месть и, как «логическое» следствие, заметание следов. А если зайти с другой, так сказать, извращенной стороны, то имеются такие, кто делает это из хулиганства или для сексуального удовлетворения. Как и серийные убийцы, они следуют некой внутренней логике, которую ошибочно полагают явной для остальных.

К счастью, маньяки-убийцы встречаются гораздо реже, чем маньяки-поджигатели. По мнению страховых компаний, в Великобритании четверть всех пожаров – это поджоги. Представляете, что было бы, если бы убийства составляли четверть от общего числа смертей?

У Тэйлора на лице ясно обозначилась скука. Ли Уайтбред смотрел на нее без всякого выражения, его рука замерла на полпути к пачке сигарет. Единственным человеком, захотевшим внести свою лепту в обсуждение, оказалась Ди Эрншоу.

– Я слышала, что число поджогов – один из показателей экономической стабильности. Чем больше поджогов в стране, тем хуже обстоят дела с экономикой. Тут кругом полно безработных, – смиренно произнесла она тоном человека, привыкшего, что к его мнению не прислушиваются.

– И мы не должны этого забывать, – кивнув, поддержала ее Кэрол. – Теперь о том, что я от вас хочу. Тщательный просмотр ежедневных отчетов, поступающих с участков в управление, и официальная проверка всего за последние шесть месяцев с целью выяснить, что тут у нас творится. Я хочу, чтобы вы заново опросили пострадавших и проверили, не окажется ли каких-нибудь явных совпадений, например общей страховой компании. Сами распределите все между собой. Моей задачей будет переговорить с начальником пожарной охраны, прежде чем мы все четверо снова соберемся… скажем, через три дня. Согласны? Отлично. У вас есть вопросы?

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>