Вера Викторовна Камша
Несравненное право

Его святейшество еще раз пробежал глазами послание. Через месяц-полтора дороги в Таяне и Фронтере просохнут. Тут бы и дать по рукам зарвавшемуся выскочке! За зиму к стенам Кантиски стеклось немало народа, желающего помахать шпагой во славу Триединого и своего кошелька, но армия должна покинуть Святую область и пройти половину Арции, чтобы достичь Фронтеры – если начать с удара по Таяне, или же Гверганды – если соединить силы Церкви с силами Эланда.

Вряд ли Годой рискнет сунуться в междуречье Ганы и Садры раньше месяца Медведя, но выступать надо самое позднее через неделю, а это невозможно. Разве что объявить войну еще и Базилеку, но без Романа с его чудесами из этого вряд ли что-то выйдет.

Архипастырь нервно погладил руку, затем решительно дернул шнур звонка. Брат Парамон, уже вполне освоившийся с должностью секретаря его святейшества, но все еще робеющий блистательного брата Фиделиуса, возник на пороге, близоруко моргая.

– Мне нужен Сарриж, – отрывисто сказал Феликс, – и побыстрее.

Его святейшество откинулся в кресле, глядя в расписанный великим Триго потолок и не видя его. Задуманное счел бы безумием сам Филипп, но другого выхода Архипастырь не видел, хотя искал с того злосчастного дня, когда в его кабинет провели смущенного графа Фло, посла его императорского величества Базилека.

Длиннейшее велеречивое послание, без сомнения сочиненное канцлером Бернаром, оказавшимся достаточно дальновидным, чтобы жениться на тогда еще не императорской дочке, сводилось к тому, что провозглашенный Церковью Святой поход неугоден Мунту.

Реакция империи Феликса не удивила, более того, не знай Архипастырь подробностей творящегося в Таяне, он бы счел ее обоснованной. Арция одряхлела и держалась лишь потому, что никому не приходило в голову ее хорошенько потрясти. Некогда присоединенные королевства и герцогства все еще назывались провинциями, а местные нобили были слишком сыты и ленивы, чтобы отложиться. Архипастырь не мог не понимать, что рано или поздно кто-то решит из герцога или графа превратиться в короля, и если ему улыбнется удача, а она улыбнется, буде мятежник окажется смел и предприимчив, то империя не протянет и несколько лет.

Базилек и его окружение предпочитали не замечать очевидное, полагая, что на их век хватит. Они опасались другого – усиления Таяны и Эланда. Пусть союзники на Арцию не покушались, раздвигая границы за счет северных и восточных земель, примыкающих к Запретной черте, фронтерские нобили начинали поглядывать на Рене и Марко как на возможных сюзеренов, от которых куда больше толку, чем от мунтских вырожденцев. Отставка же, данная Стефаном беспутной императорской родственнице, подкосила объединение старого с новым путем династического брака. Бернар, в отличие от Базилека собиравшийся прожить и проправить еще лет пятьдесят, видел, что процветание Таяны означает закат Арции. Неудивительно, что ссора Рыси с Альбатросом представлялась имперцам чудесным спасением.

Базилек без колебания признал все права Михая Годоя и спешно отправил в Гелань с дипломатической миссией графа Фредерика Койлу, сделавшего все возможное и невозможное, чтобы укрепить регента в его желании захватить Эланд. Годой принял графа по-королевски, завалив его подарками и введя в круг своих избранных друзей. В этих условиях непреклонная позиция Церкви, не признававшей притязаний тарскийца, не могла вызвать у Мунта ничего, кроме отторжения.

В своем письме Бернар указывал, что не намерен вмешиваться в дела его святейшества, но не может позволить Святому воинству пройти через имперские владения и воспрепятствует присоединению к Святому походу своих вассалов. Более того, Базилек осведомлен о том, что далеко не все члены конклава разделяют мнение Архипастыря. Канцлер недвусмысленно намекнул, что империя поспособствует расколу Церкви и предоставит мятежным клирикам лежащую недалеко от Мунта Фей-Вэйю, чье имя тесно связано с именем Циалы Благословенной. Были и другие угрозы и намеки, но в сравнении с первыми они выглядели словно землянички рядом с ифранской дыней.

Феликс понимал, что унять императорского зятя вполне возможно. Если пустить в ход то оружие, которым так сильны церковники, и свои личные связи в Мунте – в свое время рыцарь Флориан входил в число друзей убитого при Авире принца Эллари. Увы! У Архипастыря не было времени, склока с Арцией при любом исходе помогала Годою, а рисковать единством Церкви на пороге потрясений, которые сулило лето, казалось безумием.

Феликс был вынужден ждать, копя силы в подвластной ему Святой области, собирая припасы и деньги, тренируя добровольцев, которым для того, чтобы примкнуть к войску, не требовалось разрешение сюзерена. Уже сейчас под Кантиской собралось не меньше десяти тысяч волонтеров, которые вкупе с двенадцатью тысячами отборного церковного войска представляли немалую силу. Только сила эта была связана по рукам и ногам бездарным императором и его обнаглевшими родственничками. Феликс видел, что единственным выходом станет ускоренный марш на помощь Рене, но сперва придется дождаться нападения Годоя на Эланд. Только вот дорога займет не меньше полутора месяцев, и все это время Аррою придется отбиваться в одиночку, а этого-то Феликс и не мог допустить.

Лейтенант Сарриж застал Архипастыря изучающим карту Пантаны. С той невероятной ночи в храме Святого Эрасти все свидетели явления великомученика и расправы над святотатцами держались вместе. Добори со своим аюдантом, брат Парамон и Ксавье Сарриж стали надежной опорой Архипастыря. Феликс не стал хитрить.

– Посмотри сюда. – Архипастырь ткнул пальцем в пантанские болота. – Тебе нужно добраться до этих мест и разыскать остров в болоте, который называют Убежищем.

Лейтенант с явным непониманием смотрел на Феликса, и тот со вздохом продолжил:

– То, что я тебя прошу сделать, конклав назвал бы ересью, но мы не имеем права оставлять Эланд без помощи. И по милости Бернара мы не можем ударить по Годою первыми.

– Еще бы! – Лейтенант подался вперед. – Но что мне делать в Пантане?

3

Карта, разглядываемая Рене, была родной сестрой той, на которую смотрел в Кантиске Архипастырь. Мало чем отличались от мыслей его святейшества и выводы герцога. Удар через Фронтеру имел смысл в начале месяца Иноходца, когда Эланд и север Таяны еще лежат под снегом, а Гремихинский перевал становится проходим. Если бы Годой оказался втянут в войну на юге, Рене получал возможность ударить через Внутренний Эланд. Вместе они бы могли победить, особенно догадайся таянцы поднять восстание. Пока же самым догадливым оказался Годой, успевший за зиму спеться с Базилеком. С другой стороны, войско, состоящее из отборного ядра Церковной гвардии и оравы добровольцев, среди которых попадались как прекрасно владеющие оружием нобили, так и крестьяне с дубинами, вряд ли выстоит против объединенных сил Тарски, Таяны и гоблинов. Вполне может случиться, что Годой Феликса разобьет, а поражение Архипастыря подорвет боевой дух защитников Эланда.

– Конечно, подорвет, – встрял Жан-Флорентин. – И не смотри на меня так. Мысли я читать не умею и вообще полагаю так называемое мыслечтение выдумками невежд. Зато я умею читать карту и знаком с твоим образом мышления, к тому же ты кое-что произносишь вслух. Очень мало, но достаточно, чтобы понять, если знать, над чем ты думаешь…

– Да ни над чем я не думал, – огрызнулся Аррой.

– И совершенно зря, – менторским тоном ответствовал жаб, – ибо существует только тот, кто мыслит. Ты же для человека рассуждаешь достаточно здраво, по крайней мере ты в состоянии понять одну притчу, которую я считаю своим долгом тебе изложить.

Рене Аррой промолчал, так как давно смирился с мыслью, что остановить Жана-Флорентина, рассказывающего одну из бесчисленного множества ведомых ему поучительных историй, невозможно. Жаб торжественно начал:

– Сразу же после Исхода никто не верил, что Светозарные, как они себя сами называли, ушли навсегда. Люди ушедшим богам доверяли, а те в общем-то неплохо с вами обращались. Впрочем, тебе бы подобное не понравилось. Ты – убежденный сторонник свободы воли и свободы выбора, а Светозарные были уверены, что они лучше других знают, что смертному делать можно и чего нельзя. Тогда очень приятно было жить тем, кто боится выбора, а выбор – это самое трудное, что только может встретиться мыслящему существу. Считалось, что право выбора, право принимать решение есть у богов, а прочим оно вроде и ни к чему, потому что…

– Ты, милый друг, по-моему, отвлекся, – напомнил адмирал. – Скоро сюда пожалуют Максимилиан с Эриком и Диманом, так что заканчивай.

– О, сколь суетливы люди, и как далеки они от высокого, – посетовал Жан-Флорентин, тем не менее возвращаясь к предмету беседы. – Так вот, сразу же после Исхода никто в него не верил. Постепенно стали появляться всякие проповедники, которые потом образовали эту вашу Церковь. Они ходили и говорили, что Светозарных нет, а есть Триединый, единый в трех лицах Создателя, Судии и Спасителя. Ну, ты же знаешь эту ненаучную и по сути ничего не объясняющую теорию, которая опять-таки подменяет собой право выбора…

– Жан-Флорентин, – холодно предупредил Рене, – если ты сейчас же не прекратишь, я расскажу про тебя Максимилиану, и веди с ним богословские споры сколько хочешь, а меня уволь. Мне россказни про Триединого без надобности. Раз он не может или не хочет нам помогать, не о чем и говорить.

– У тебя исключительно утилитарный подход к одному из самых сложных вопросов, – возмутился жаб, – но признаю, что в данной обстановке подобная точка зрения вполне обоснованна. Итак, знаешь ли ты, как первый Архипастырь святой Амброзий обратил в свою веру жителей Кантиски? Я говорю не о приукрашенном и позолоченном варианте, описанном в этом недобросовестном труде, который называется Книга Книг, а истинную историю. Ты меня слышишь?

– Слышу, – подтвердил Рене, – но Максимилиан, надо полагать, уже внизу.

– Ну, хорошо, – зачастил Жан-Флорентин. – В Кантиске, а это был большой по тем временам торговый город, находилось самое известное капище Светозарных. Это вполне объяснимо, так как каждый купец старался задобрить если не богов, то хотя бы их жрецов, которые вовсю баловались магией Света. Так вот, этот самый Амброзий взял да и сжег один из храмов. Самый красивый, кстати. И ничего ему за это не было, так как вместе со Светозарными исчезла и их магия. Ну, люди не то чтобы уверовали в Триединого, но увидели, что старые боги сами себя защитить не могут, а этот Амброзий с его приспешниками творит что хочет. Народ не стал спорить, когда те на месте разрушенного храма свой соорудили. Как говорит Диман: «Нахальство – второе счастье».

– Друг мой, ты что-то стал выражаться неподобающим философу образом, – усмехнулся Рене.

– Отнюдь нет, – ответствовал философский жаб, – я, кажется, упоминал, что бытие определяет сознание. А я вынужден находиться среди военных людей, не очень образованных, но обладающих живым, образным мышлением, что накладывает определенный отпечаток и на мою манеру поведения.

– Короче, с кем поведешься, от того и наберешься, – подытожил Рене, поднимаясь, чтобы приветствовать вошедших советников.

Глава 2

2229 год от В. И. 3—14-й день месяца Агнца

Запретные земли

Озерная Пантана. Босха

1

Криза и Рамиэрль быстро шли на восток. Эльф знал дорогу так, словно бы тысячу раз уже проходил ею, и не важно, стало ли тому причиной черное кольцо на его руке или что-то еще. Криза держалась молодцом. Она тащила на себе столько, словно была не девушкой, пусть и варварского племени, а вьючным мулом, и при этом без умолку болтала. За месяцы, проведенные в дороге, Рамиэрль и орка не встретили ничего сверхъестественного. Это был обычный зимний поход в горах. Трудный, конечно, но по-своему даже скучный. Бесконечные подъемы и спуски, выбор самой удобной дороги, охота, поиски места для ночлега – вот и все.

Рамиэрль узнал, что в горах удобнее ходить по верху гребней. Даже делая на первый взгляд огромный крюк, ты приходишь к цели быстрее и куда менее уставшим, чем если бы ломился напрямик, спускаясь в долины и карабкаясь на кручи. Криза не просто хорошо знала горы – она их чувствовала, поэтому ни лавины, ни метель ни разу не застали путников врасплох. От Рамиэрля требовалось одно – указывать направление, остальное орка брала на себя. Дичиться она перестала очень быстро и столь же быстро принялась овладевать арцийским. Рамиэрль от своей попутчицы не отставал, его успехи повергли бы в ужас Эанке, для которой гоблины были существами, отличающимися от крыс лишь размером и степенью опасности. Что до самого Нэо, то он предпочел бы век в окружении гоблинов месяцу наедине с красавицей-сестрой.

Либер не был бы самим собой, не расспрашивай он попутчицу о корбутских преданьях и гоблинском житье-бытье. Криза отвечала охотно и с подробностями. Ко всему, у девчонки оказался чистый сильный голос, и она с удовольствием пела старые песни и баллады, многие из которых казались Рамиэрлю весьма красивыми. Разумеется, бард принялся их переводить, благо времени хватало – иногда им по нескольку дней приходилось пережидать бураны или прятаться в скалах, ожидая, когда нависшая над дорогой снежная громада сползет вниз, сделав восхождение на какое-то время безопасным.

Им везло: Последние горы в месте перехода заметно понижались, словно бы проседая. Это было царство поросших лесом хребтов, разделенных долинами. Тысячелетия сгладили некогда острые вершины, придав им форму таянских курганов; летом здесь царствовали травы и странные белые, словно вырезанные из бархата цветы, про которые особенно любили петь гоблины, называя их Слезами Инты.[12]12
  Слезы Инты – гоблинское название эдельвейсов, по преданию выросших из слез Инты, смертной возлюбленной сына Омма, скрывавшейся вместе с детьми в Последних горах.


[Закрыть]

Путешествие выходило не слишком обременительным, и не будь поставлено на карту столь многое, Рамиэрль получал бы от него удовольствие. Теперь же эльфа одолевали дурные предчувствия, особенно невыносимые по ночам, когда уставшая Криза крепко спала, а Роман, которому для восстановления сил требовалось много меньше времени, час за часом вглядывался в темное небо, усыпанное огромными, как это бывает лишь в горах, звездами. Казалось, они забрели в места, где отродясь не было никакой магии. След Уанна тоже не ощущался. Рамиэрль пытался найти мага-одиночку и посредством волшбы, и выискивая следы прошедшего раньше. Напрасно. Уанн как в воду канул. Либо воспользовался иными путями, о существовании которых Рамиэрль мог лишь догадываться, либо погиб, и именно его смерть эльф почувствовал в доме Рэннока.

Рамиэрль так и не смог понять, кого же он потерял – отца, Эмзара, Уанна, Рене, Герику… Все они были ему дороги, любой из них мог в смертный час вспомнить барда и обладал достаточной силой, чтобы послать Последний зов. Ум навязчиво подсказывал, что столь острой будет боль от самой страшной потери, но мысль о смерти отца Роман гнал прочь. Не потому, что был готов выкупить его жизнь ценой другой, кроме, разумеется, собственной. Просто, пока он не знал кто, они все оставались живы. Все!

Наступало утро. Криза протирала глаза, потягиваясь, как горная рысь, весело бежала умываться, разводила огонь… Орка свято придерживалась обычая своего народа, согласно которому мужчина, если рядом женщина, не должен унижать себя приготовлением пищи. Каким-то образом девчонка умудрялась создавать на походном костерке кушанья, достойные самой Красотки Гвенды. Затем они пускались в путь и шли до самого вечера.

Эльф с оркой почти миновали хребет, тянувшийся вдоль Большого Корбута, но более низкий и пологий, когда оказались в окруженной горами равнине, похожей на дно высохшего озера. Снега там не было, и Романа поразила странная трава, серебристо-седая и шелковистая, как волосы пожилой женщины. Дул легкий ветер, и по равнине перекатывались серебряные волны. Душу эльфа невольно охватила тоска, горькая и светлая, как последние слезы, когда потеря уже оплакана и наступает облегчение. Рамиэрль коснулся чуткими пальцами гитариста шелковистых травинок, показавшихся странно живыми.

– Здесь вся беда и проходила. Так давно-давно.

– Беда? – переспросил Роман. – Какая беда?

– Старая беда, – шепотом пояснила Криза. – Это Седое поле. Здесь они ходили биться. Созидатели и те, кто пришел. Они все погибшие, а трава стала седая от горе. Это Подзвездное плакало о тех, кто его создавать. Новые не хотели, чтобы другие видели плач земля, и запретили сюда ходить. Мы тоже были трусливыми, мы боялись за дети и уходили за горы.

– Но вы не забыли, хоть вам и было приказано забыть, – откликнулся Рамиэрль. – Не суди своих предков слишком строго.

– Я не сужу, – вздохнула Криза. – Но я хотела, чтобы это лучше была грустная сказка. А она стыдная. Тут должна быть еще колодец, из которого текут слезы всегда. Пойдем искать.

Они искали колодец до ночи, но не нашли ничего. Только шепчущую о чем-то седую траву. Лишь на закате над долиной проплыла стая странных белых птиц. Они летели клином и кричали мелодично и жалобно.

– Я тоже знаю про них. Это Белые Птицы, души тех, кто погибал на этом поле. Они вечно летать здесь и вечно звать.

Рамиэрль промолчал. Даже если эти птицы были просто птицами, не стоило разрушать очарование легенды, самой красивой и страшной из рассказанных Кризой. Сам не зная почему, эльф взял с собой прядку седой травы, спрятав туда же, где хранил иммортели с могилы Мариты. Криза с удивлением посмотрела на своего попутчика, подумала и сделала то же самое.

– Я принесу это для дедушки, – с гордостью сказала она, – а то даже он не ходить здесь. Теперь я могу сказать, что всё как рассказывают. Кроме колодца, – честно добавила она.

2

Тенькнула птица, ветер легонько пошевелил тонкие молодые ветви… Прозрачные капли нехотя скользили по золотистым сережкам и стекали вниз, на мерцающий лиловый камень.

Как это похоже на слезы, подумал Клэр Утренний Ветер, проследив взглядом их падение. Эту заросшую белой ветреницей поляну, окруженную стройными буками, они нашли на рассвете. И вот Эмзар пятый час сидел рядом с могилой брата, положив руку на аметистовое надгробие. Клэр сначала стоял поодаль, потом, видя, что Снежное Крыло ничего не замечает, подошел поближе. Как ни странно, Эмзар услышал и, вздрогнув, поднял темноволосую голову, нетерпеливо откинув падающую на глаза прядь.

– Хорошее место, Клэр. Думаю, если б Астени мог выбирать, где ему остаться, он выбрал бы такую поляну и… – Владыка Лебедей запнулся и махнул рукой. – Я знал, что он не вернется, но надеялся, что это не будет так сразу… И так страшно!

– Но откуда эти аметисты?

– Разве это не очевидно?

– Для меня – нет…

– Герика. – Эмзар поднялся на ноги и нарочито тщательно принялся расправлять складки плаща. – Ты больше не должен думать о мести, Клэр. За Тину рассчитались сполна. Смотри… Вон туда смотри, где кривое дерево, и дальше, чуть влево… Да, там… Только пригнись, я сидел, потому и увидел.

– Но Геро ничего не могла, ты же ее видел.

– Не могла, но смогла… Так похоронить Астени под силу только ей, ведь Эстель Оскора – порождение этой земли. Значит, она пережила бой, а здесь был бой, я уверен. Астени погиб, а Герика… скорее всего, потеряла голову, и то, что в ней спало, вырвалось на волю. К счастью, она пришла в себя, раз вспомнила про Астени. А вот Эанке и всех, кто с ней был, хоронили волки.

– Чудовищно…

– Не говори глупостей! – Голос Эмзара стал жестким. – Это первая хорошая новость с тех пор, как Рамиэрль пошел за Белым Оленем. Сила Тарры оживает в этой смертной. И, клянусь Великим Лебедем, Геро сумеет ее взнуздать.

– Но что она сотворила с… Эанке и остальными… – Клэр пересек полянку и раздвинул зеленеющие ветви шиповника. – Наверное, надо их… то есть то, что мы нашли, забрать в Убежище?

– Они сами выбрали свою судьбу, и та их настигла. Эанке проклята, и пусть это проклятие останется с ней. Я не знаю, что может прийти с ними на Остров, а рисковать всеми, кто там остался, нельзя.

Клэр согласно наклонил голову.

– Да будет так. Простить я не могу, забыть – тоже. Постараюсь об этом не думать. И все же я рад, что Геро… заплатила мой долг. Мне было бы тяжело убить женщину.

– Окажи ей равную услугу и убей Годоя. Вряд ли ей будет легко поднять руку на отца, каким бы тот ни был, а его смерть – жизнь всех остальных. Но ты ошибаешься насчет долга. От него нас с тобой не избавит никто. Мы должны платить Тарре не только за себя, но и за наших струсивших повелителей…

3

Они не стали разбивать лагерь на Седом поле, а вернулись в горы. Больше ничего примечательного ни в этот день, ни в следующие не произошло. Местность становилась все более пологой, ели и лиственницы сменились сначала буками, затем зарослями орешника, и наконец путники вышли к настоящему травяному океану. Это было бескрайнее море золотистой прошлогодней травы, сквозь которую уверенно пробивался ясно-зеленый молодой подшерсток. На зеленеющем золоте алели, белели, лиловели первоцветки, вокруг которых кружили проснувшиеся пчелы. Радостный весенний мир мало напоминал мрачные церковные сказки о Запретных землях, но на гоблинские Равнины Горя зацветающая степь походила еще меньше.

Рамиэрля продолжало властно гнать на восток. Криза радостно шагала рядом. Несмотря на тяжелую ношу, орка умудрялась собирать невиданные степные цветы, на коротких привалах украшая себя венками. Девушка всегда остается девушкой, даже если принадлежит к племени гоблинов. Как бы то ни было, реку первой заметила именно орка, не имевшая обыкновения тонуть в мыслях. И река эта была огромной. Они вышли на крутой берег и замерли, любуясь плавным, величавым течением. Даже Гана в сравнении с этой запретной красавицей казалась жалкой речонкой. Дальний берег мог рассмотреть разве что эльф, для человека и даже для гоблина он сливался с небом и неторопливыми волнами.

Видимо, в этих краях паводков не знали или же они прошли тогда, когда путники еще не перевалили через горы, – река была чистой, прозрачной и спокойной. Кое-где берег порос зеленеющим кустарником. Чуть дальше по течению Роман заметил протоптанную множеством копыт тропу – сюда захаживал на водопой конский табун, но никаких следов жилья, никакого дерева, из которого можно соорудить плот. Конечно, можно подняться по течению или спуститься в поисках брода, но сколько дней придется потратить, чтобы найти место для переправы или помощь?

Эльф легко спустился к воде и опустил в нее руку. Холодно, но не настолько, чтобы стать смертельным.

– Криза, ты умеешь плавать? – Он не сомневался, что не умеет, но спросить был обязан.

– Нет, – удивилась она, – а разве можно это делать не рыбе и не жабе?

– Можно, – заверил ее Рамиэрль. – Более того, именно это я сейчас и сделаю.

Она непонимающе уставилась на него черными глазищами. Оставлять орку на берегу не хотелось, но выхода у них, похоже, не было – время не ждало.

– Криза, – эльф говорил медленно и ласково, как с Перлой, когда та начинала капризничать или же бояться, – давай договоримся. Я поплыву через реку. Ты останешься здесь. Тут, по-моему, неплохое место для стоянки. Жди меня, – он подумал и решил, – до четвертого полнолуния, считая нынешнее. Если меня не будет, иди к деду и все ему расскажи. Но я вернусь, и, скорее всего, не один.

Внучка старого Рэннока в самом деле была умной девушкой. Она, конечно, расстроилась, но поняла, что так нужно. Рамиэрль помог ей разбить лагерь в зарослях какого-то кустарника с желтыми цветочками, собранными в изящные кисти. Эльф с удовлетворением осмотрел дело рук своих – можно пройти в двух шагах и не заметить. Не похоже, чтобы в этих местах кто-нибудь был, но осторожность не помешает.

Прощанье отложили до утра, и это было ошибкой, потому что впервые за все время пути они не знали, о чем разговаривать. Костер, ловко скрытый в небольшой впадине, тихо догорал, прощальный ужин, сооруженный оркой из ничего, был съеден, золотистый эльфийский напиток выпит. Просто лечь спать обоим казалось неуместным…

– Криза, раз уж мы так засиделись, расскажи мне про Слезы Инты.

Орка с готовностью кивнула, ее тоже мучило молчание, а потом, она, по всему, очень любила эту историю. Внучку Рэннока всяческие предания волновали куда больше того, что творилось у нее перед глазами. И при этом девушка крепко стояла на земле и обо всем имела свое мнение. Рамиэрль про себя улыбнулся: именно этой глубинной уверенности в своей правоте и не хватало последние две тысячи лет его народу…

– Ну так кто же она была, эта Инта?

– Человек… Смертная, не как ты… Но и не наша. Жаль, что так было, но зачем врать? – Раскосые черные глаза с вызовом уставились на собеседника. – Мы всегда помним так, как было. Пусть для нас это не так славно… нельзя ложить… лгова… говорить не так про тех, кто уже ушел. Это самый большой грех, это северные говорить, что им нужно, мы – не такие.

Орка замолчала, в яме потрескивал огонь, с реки тянуло свежестью, что-то громко плеснуло, похоже, рыба здесь была под стать самой реке – огромной…

– Тогда бывало все иначе, – вновь заговорила девушка. – Были холмы. Много холмов. И много больших деревень, совсем больших…

– Городов?

– Да, городов. Там жили люди. И орки. Все воевали, мирились, умирали, жили. А Созидатели часто приходили и бродили среди живых. Но никто не знал, что это они. Они приходили и уходили. А потом у людей рождались ребенки… У нас, гоблинов, такого не получивалось… Жаль, но так было. А потом дети Созидателей уходили далеко… Они не умирали до Последней битвы, про которую знала старая гарга, которая знала все. И за это Созидатель Созидателей, великий Омм отдал ей навсегда много земли, и она делала там, как хотела. И там никто не может жить, там воды столько же, сколько земли, и тот, кто туда идет, не вернется…

Гарга сказала, что будет битва, в ней погибать все и родится новое, которое будет на потом. А какое оно станет, никто не знать до Последняя битва. Если больше победить Созидатели, жить будет можна. Если их враг, то жить будет очень плохо. Созидатели готовились к этой войне, но сначала пришли те, кто пришли. Они называли себя Светом, но были злая беда. Они убивали всех Созидателей и их детей. Наши тоже были там… Седое поле стало седым в тот день… Ты видел. И теперь нет никто, когда прийти время Последней битвы, поднять оружие на зло, и все получит оно. Если только сама земля не возвращать Созидателей. Но это трудно, почти никак сделывать…

Если б орки могли дать им жизнь, но мы можем только умирать за эту жизнь навсегда, все теперь в руки дети Инты… Она была просто молодая. Людей Созидатели не делать красивыми, но они любить их, а не нас… Сын Омма увидел Инту в саду дома ее отца, и она захотелась ему. Она была дочь одного господаря из холмов, у нее бывал жених. Наш народ не помнит, кто он был. Наверное, король. Так всегда бывает. Но она ставала подруга сына Омма. Он видел ее только раз, и еще раз, когда ехал на битву с чужими. Он заходил к ней просто так, он был самый молодой из Созидателей и сказал Инта, кто он такой и куда идет.

Она просила его брать ее и показывать война. И он взял на свою коня женщину, хотя не был долган это. Никто из Созидателей такого не делывал. И он оставлял ее на белый камень, откуда все видное. Она видела все. Те, кто пришел, победили. И трава стала седой, а небо белым. Солнце остановилось и стояло в небе от горя, и время тоже упало, как воин, которого бить по голове. И так и было, пока победители не погнали солнце вперед плетью, и оно стало красным от крови и обиды. Они разбудили время, но оно уже пошло в другую сторону. Не назад и не вперед, а вбок, туда, куда нет дороги. Но это было не сразу. А сначала победители ушли, так как устали и на них тоже были много-много ран.

Тогда Инта сошла с камня и хотела искать любимого, – в голосе Кризы послышалось с трудом скрываемое восхищение, – она не бояться страшные бессмертные, которые охраняли поле, чтоб туда никто не появляться, пока новые Хозяева залечивать раны и окружать это место горы.

Дальше было не так, как нам хотеться. Но мы не имеем правов забывать благородство, оно бывает и у врагов. Оскорбить память врага – позор для нашей чести. Инту увидела женщина из племя эльфов. Она была очень сильная, и у нее было много власти. Она была одна из королевов, но она пускала Инту на поле, потому что уважала любовь… Она так и сказала, и мы помним эти слова. Они как кусты на стенах обрыва, за которые спасается падающий. Эта королева спасать доброе имя всех своих потомков. Вот… Но Инта так и не знать ее имени. Инта находить любимого. Он был один из всех, кто еще не умирал. И он узнавать Инту и давать ей свой меч. А это был самый сильный меч против зла, который даривал ему отец Омм. И Инта взяла этот меч, а сын Омма тут же умирал, так как только меч и надость отдавать его в надежные руки делала ему жизнь после битвы.

Инта взяла меч, и он тут же менялся в ее руках, и она держать простой посох. И она пошла назад. И плакала. И из ее слез вырастали цветы белые, как побледневшее от беды небо.

Та эльфка выпускала Инту. Она была великая колдунья, но она или не увидела меч, или не хотела увидеть. Никто не знать, что была у нее за душа. А Инта пошла назад. Но что для крылатого лошада два часа полета, для ноги женщины… – Криза покачала головой, – это очень долго. Пока она шла, у нее рос живот. Так рос, что было видно, что она не может вернуться к дому, отец и жених будут ее убивать. Она ушла совсем в другое место. И тут гарга вышла оттуда, где вода мешана с землей и всех любопытных тянет вниз, где живут каменные говорящие твари, знаючие про все, но ничего не знаючие, что есть истина.

Гарга выползывала из своих землев и находила деревню гоблинов. И жрецу-старейшине она велела разыскивать Инту, так как в ней вся надежда Подзвездного. И они отыскивали женщину, и та жила с ними, и никто об этом не знал. Даже гоблины соседних деревнев, так как гарга велела молчать. У Инты родилась два одинаковых дитя. Но один было мальчик, а другой – нет. Они жили еще несколько летов среди гоблинов, но потом эльфы начали гнать нас в горы. А люди стали предатели и начали молиться новым богам. Тогда жрец-старейшина и Инта решили, что она с дочь уходить назад к люди, а ее сын орки уносят в горы и воспитываевают из него воина, который помнит.

Но все всегда не так, как думывают даже умные. Инта с дочка уходила, и никто с тогда не знает, что с ними было. А на гоблинов нападывали люди, которые тоже хотели начинать жить в те места. Жреца-старейшину убивали, а сына Инты находили и решали, что он пленник, так как понятно было, что он не гоблин, а что он сын Созидателя, никто не мог понимать. И его уносили, и тоже ничего не известно больше.

– А меч? – с трудом сдерживая волнение, спросил Рамиэрль.

<< 1 ... 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >>