Владимир Наумович Михановский
Тени Королевской впадины


Талызин задумчиво смотрел на дома, памятники, словно видел их впервые. Быть может, он, сознательно или подсознательно, старался запомнить их, крепко запомнить…

В Москве ему оставалось быть меньше суток. Завтра к вечеру за ним заедет нарочный и отвезет на аэродром.

Но путь Талызина теперь проляжет не далеко за линию фронта, как было в прошлый раз, не во вражеский тыл. Талызин полетит на фронт, на один из самых напряженных и трудных участков, название которого в последние дни все чаще повторялось в сводках военного командования.

Немцы, сосредоточив здесь живую силу и несколько танковых частей, стянутых с других участков, отчаянно стараются продвинуться в глубину наших боевых порядков, не считаясь с огромными потерями.

Талызин подумал, что, пока он идет в гостиницу, Андрей Федорович согласовывает детали операции – различные звенья механизма, который обязан сработать безукоризненно. Какой-то винтик или колесико дадут слабину – и весь труд полетит насмарку.

До войны Талызин успел закончить четыре курса Горного института, оставалось учиться совсем немного. Но, мечтая о полной романтики работе горного инженера или геолога, он по-юношески увлекался и космонавтикой. Зачитанная, несколько раз переплетавшаяся книжка Циолковского была его любимой. Привлекала его и фантастика, особенно Беляев.

Тверской бульвар был залит лунным серебром – к ночи тучи над столицей разошлись. Задумчивый Пушкин смотрел на убегающую вдаль аллею.

Талызин присел на крайнюю скамью. На душе было тревожно.

Идет война, льется кровь, ежечасно, ежеминутно гибнут люди. И если ему удастся хоть чуть-чуть, хотя бы на единый миг, приблизить День Победы – его миссия будет заведомо оправдана. Что бы там ни готовил ему день грядущий, нужно идти в гостиницу и постараться если не заснуть, то хотя бы отдохнуть. Завтра предстоит хлопотливый день. Впрочем – об глянул на часы, – завтра уже наступило.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Круг замкнулся. Замысел руководства был осуществлен: наконец попал в тот лагерь, где должен был находиться нужный человек. Долгие мытарства остались позади. Теперь они казались сном, а единственной реальностью – барак, битком набитый людьми, колючая проволока, через которую пропущен ток высокого напряжения, вышки с пулеметами, бесконечные издевательства, голод, изматывающая изнурительная работа, чаще всего бессмысленная. Но это был именно тот лагерь, где должен, по сведениям руководства, находиться нужный человек.

В каком-то смысле задача Талызина облегчалась тем, что военнопленные различных национальностей содержались фашистами отдельно. Французы обитали в особом бараке, расположенном справа от тяжелых чугунных ворот, специально для заключенных снабженных нравоучительной надписью, также отлитой из чугуна: «Труд делает свободным».

Иван попал в противоположный конец лагеря, в глубинку. Рядом был собачий питомник, где выхаживались и натаскивались для охоты на людей восточноевропейские овчарки.

Жизнь Талызина шла теперь под непрерывные команды. Первые дни он осматривался на новом месте, поджидал связного. Памятуя инструкцию, вел себя с максимальной осторожностью, в разговоры без крайней необходимости старался не вступать, опасаясь возможных провокаций.

Бежали дни – связной не появлялся.

Заключенные трудились с рассвета до поздней ночи на расположенной неподалеку от лагеря каменоломне. Часть пленных заготавливали камень, обрабатывали его, другие – транспортировали ютовые глыбы тачками и носилками до узкоколейки и грузили их в вагонетки.

В паре с Талызиным работал молчаливый, донельзя истощенный человек. К Ивану он относился безразлично.

Связной не появлялся, и Талызин решил действовать на свой страх и риск. Улучив момент, он в один из дней попытался пробраться к участку карьера, где работали французы. Первая попытка, однако, оказалась неудачной.

Чтобы завязать разговор, Талызин шепнул что-то малозначащее изможденному человеку, который пытался перекинуть на носилки угловатую глыбу. Француз скользнул по нему невидящим взглядом и, ничего не ответив, продолжал свою работу. Тут же краем глаза Талызин заметил охранника, который по выбитой среди камней тропке не спеша направлялся в его сторону.

– О, новенький… – процедил немец сквозь зубы, разглядывая Ивана.

Француз, силы которого при виде охранника удесятерились, справился наконец с глыбой, его замешкавшийся напарник подхватил носилки с другой стороны, и они быстро, чуть не бегом двинулись прочь.

– Что здесь нужно? – спросил штурмбанфюрер, ухмылка искривила его губы и, не дожидаясь ответа, резко, наотмашь ударил Талызина хлыстом, с которым редко расставался.

– Для первого знакомства. А теперь марш трудиться, скотина! Труд делает свободным, – добавил немец и грязно выругался.

В течение нескольких дней беспокойные мысли о связном, который так и не появился, не давали покоя. Ситуация тут, как и на фронте, меняется быстро. Уж не угодил ли связной в крематорий, пока Талызин добирался сюда долгим, тернистым путем?.. Вон как дымят закопченные трубы крематория – день и ночь, работа идет там в три смены, и жирная копоть клубами поднимается в весеннее небо…

Ровно в полдень по удару колокола люди прерывали работу и тянулись к дымящейся кухне получать обед. Этим словом именовалась мутная бурда, в которой плавали редкие кусочки брюквы.

Талызин, осторожно держа консервную банку со своей порцией, сел на камень поодаль от остальных. Так он делал всегда, чтобы, на случай, если связной все же обнаружится, ему было легче подойти.

Несколько человек, закончив скучную трапезу, беседовали.

– Твоему-то, Кузя, сегодня повезло, – сказал негромко кто-то и показал взглядом на Талызина.

– Он такой же мой, как и твой, – пожал его собеседник плечами. – А в чем повезло-то?

– Охранник его пожалел – кулаки в ход не пустил. Хлыстом ограничился…

Ночью Талызин долго ворочался на нарах. Да, он не принадлежит себе и потому должен изо всех сил оберегаться – любых случайностей, любой провокации. Но один, без людей, без их дружеской помощи, он ничего не сделает, ничего не добьется.

Сон не приходил – его прогнали воспоминания о тревожных слухах, которые поползли по лагерю. Вести из внешнего мира просачивались сюда с трудом, поэтому широкое хождение приобретали всякого рода толки. Больше всего взволновали Талызина упорные разговоры о новом оружии немцев, которое тайно разрабатывается где-то на балтийском побережье, близ Свинемюнде, и сможет внести перелом в ход войны.

Говорили и о том, что авиация союзников все чаще бомбит территорию Германии.

…Это случилось в полдень.

Набирающие силу весенний лучи успешно сражались с остатками снега, который кое-где еще сохранился в ложбинках и выбоинах израненной почвы каменоломни. Камни, мокрые от талой воды, скользили в руках, поэтому обрабатывать и транспортировать их было труднее обычного.

Послышался отдаленный, словно идущий из-под земли, медленно нарастающий гул.

– Что это? – спросил Кузьма, напарник Талызина.

Иван сделал руку козырьком и посмотрел в небо, но оно было чистым, если не считать единственного легкого облачка.

Заключенные, прислушиваясь к утробному гулу, невольно замедлили работу, однако охранники с помощью окриков и ударов быстро восстановили темп.

Летели самолеты. Они надвигались с запада, и их было необычно много. Десятки? Сотни?..

– Немецкие! – с досадой сплюнул Кузьма, ни к кому не обращаясь, и ожесточенно поддел каменный обломок породы ногой, замотанной в немыслимое тряпье.

Иван покачал головой:

– Это не немецкие.

– А ты откуда знаешь?

– Те гудят прерывисто, а эти – однотонно.

Это был первый массированный налет авиации союзников на окрестности Гамбурга, где находились крупные военные заводы. Для большего психологического эффекта командование союзников решило провести налет днем.

Лагерная охрана на короткое время пришла в замешательство. Побросав работу, заключенные, так же как и охранники, смотрели в небо. Черные черточки самолетов сплошь заштриховали его – бомбардировщики шли на значительной высоте.

Внезапно характерный свист донесся сквозь самолетный гул. Свист нарастал, переходя в пронзительный вой.

– Нас бомбят! – истерически взвизгнул охранник и плашмя кинулся на землю.
<< 1 2 3 4 5 6 ... 26 >>