Владимир Дмитриевич Михайлов
Приют ветеранов

Охранник очень серьезен, и лишь убедившись, что оружия и вправду нет, выдвигает один из дюжины стенных узких ящичков, как и все прочие, пронумерованный – на этом стоит номер шесть, и на бирке ключа, оказавшегося в ящичке – тоже шестерка. Вот и все сложности. Впрочем, выбирать все равно не из чего: восточная часть Раинды, близ границы с Данзанией, не очень-то богата гостиницами, а уж по соседству с Национальным парком Кагера и подавно. Никаких звездочек этим номерам не полагается, однако цены в них порой не уступают четырехзвездочным, хотя комфорт и сервис не те. С другой стороны, тут не требуют аванса, рассчитываются при отъезде, все на доверии: понятно же, что человек безденежный сюда не приедет, а если и приплетется пешком, то не рискнет воспользоваться услугами Приюта, в котором персонал как на подбор – молодой и хорошо тренированный: основное население приюта, как уже сказано – ветераны войн; народ, с которым порой бывает нелегко договориться.

Однако сию минуту здесь царили столь вожделенные тишина и покой – мечта уставшего. А Милов устал, и действовал сейчас машинально, по давно выработавшемуся стереотипу: поднял свою дорожную сумку и направился к двери, противоположной той, в которую вошел. Дверь отворилась легко; за ней оказался небольшой тамбур, единственным украшением которого было высокое – в рост – зеркало, из которого двойник окинул вошедшего беглым взглядом. Ничего, находясь в поре поздней зрелости, Милов не утратил еще интереса к хорошей одежде и выглядел сейчас спортивно-эффектным, но не для того, чтобы скрыть возраст, – все равно он написан на лице легко читаемыми письменами, – а просто для правильного мироощущения: давно известно, что платье делает человека, настраивает на определенный лад. Милову именно так и хотелось сейчас выглядеть: уверенно, с некоторой даже лихостью. Двойник в зеркале ему понравился, и он едва заметно кивнул отражению.

Распахнув вторую дверь. Милов вышел в пустынный, поросший короткой густой травой дворик. Удивился, внешне никак не показав этого: во дворике стоял вертолет. Гражданский, «газель». Знаки? Ксенийские. Интересно. Раньше тут садиться не давали. Значит, среди постояльцев какой-то V.I.P., ради которого нарушаются правила. Уже прибыл, или ожидается его визит – вот и приготовили для него транспорт. Ну, а Милову какое до этого дело? Он не на службе. Он в отставке, и на отдыхе к тому же. Так что совершенно ни к чему видеть и запоминать. Только как избавиться от въевшейся в самые кости привычки, выработанной долгими годами службы в милиции, потом – в Интерполе, дальше – во Всемирной Антинаркотической службе, а самые последние перед возрастной отставкой месяцы – в МАБе (Международном антиконтрабандном бюро)?..

Милов обогнул, не приближаясь, вертолет по выстланной квадратными плитками дорожке и вошел в дом. Оказался в длинном коридоре. Остановился перед шестым номером. Отпер и вошел. Провел взглядом по стенам, по немногочисленной мебели. Все было в порядке. Кроме разве что… «Похоже, они тут вовсе не экономят электричество? – эта мысль пришла ему в голову, когда он глянул на вентилятор, настольный; прибор был включен и, как ему и полагалось, поводил массивной головой из стороны в сторону. – Ветерок – это приятно, конечно. Ну, а вот это там… Нет, глянул – и довольно, будем считать, что ты ничего не заметил. Три шага вправо. Подойдем вдоль стены. Посмотрим на шнур. Ну, что? Так оно и есть…

Да, это, пожалуй, новое; во времена Фермы здесь не проявляли такого любопытства к постояльцам: приехал, уплатил за номер и живи себе на благо. Но не будем присматриваться чересчур внимательно, надо просто отметить факт».

Широкая кровать была застлана свежим бельем, приятно пахнувшим. Милов открыл сумку, достал пижаму, халат, вошел в ванную, пустил воду. Вымылся под душем, с великим удовольствием смывая с себя дорожную пыль; вместе с нею уходило, казалось, и тяжелое впечатление от проделанного пути. Вытершись, надел все свежее, чистые шорты. Поискал глазами, куда сунуть грязное белье; однако стирка, видимо, в программу больше не входила, и пришлось упаковать вещички в пакет и поместить в ту же единственную сумку, где и так было много всякого добра. Увесистой была эта его сумка, весьма-весьма; то был груз старых привычек.

За дверью послышались легкие шаги. Мгновенная остановка. Снова шаги – на сей раз удаляющиеся. Выждав, Милов приотворил дверь. Выглянул. Ничего особенного, просто в рамку на двери оказалась уже вставленной карточка с его фамилией.

Оставив номер открытым, он медленно прошелся по коридору, глядя на двери. Похоже, приют путников пустовал: карточек не было почти нигде – за исключением одной. Он улыбнулся; постоял, прислушиваясь; за дверью было тихо. Вернувшись к себе в номер, взял сумку. Не затем приехал он сюда, чтобы жить в разных комнатах с Евой; поместятся и в одной. Снова вышел в коридор, достал фломастер и на карточке затушевал уголок – так, что в глаза не бросалось, но ищущий найдет. Потом, помедлив, постучал. Без ответа. Постучал вторично – погромче. На этот раз сонный голос отозвался. Милов нажал на ручку и вошел.

Ева улыбнулась ему; она была уже в постели – после такого броска за рулем любой устал бы. Она протянула руки. Милов кивнул и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Осмотрелся. Да, и тут было то же самое. Такой же точно вентилятор – и в работе. Интересно, а выключить его можно или вентиляция принудительная? Да, воистину хозяева Приюта стали страдать любознательностью. Ну что же, придется иметь это в виду – не более того; у Милова с Евой не было никаких тайн от внешнего мира. Когда они вдвоем. А у каждого в отдельности? Как знать.

– Ты в порядке? – спросила она, и так видя, что мужчина в совершенном порядке, хотя и отмахал немало километров, стремясь сюда, на новое, им самим же назначенное место свидания. Спросила просто, чтобы еще на несколько секунд затянуть приятное предожидание давно желанной близости, взаимопогружения, самозабвения. – Без приключений?

Милов с ответом задержался на полсекунды. Если бы сейчас предстоял доклад начальству, он непременно сообщил бы: происшествий лично со мной не было, но невольно оказался свидетелем – в аэропорту Карачи – как перехватывали груз, килограмма этак на три, неизвестного содержания, замаскированный под младенца, который вроде бы даже хныкал – работал крохотный магнитофон в свертке. Так что и без него, Милова, люди МАБа работают, как полагается: рынок где-то в Европе лишился пусть и небольшого, но пополнения, сейчас рынку этому приходится туго, зато выживают люди, для сокращения жизни которых такие грузы предназначаются. Но Ева начальством не была, и до МАБа дела ей никакого нет.

Поэтому он ответил лишь:

– Все без сучка, без задоринки. Слава Богу.

И двинулся к ней, на ходу теряя последние остатки мыслей.

То маленькое событие, свидетелем которого Милов оказался в аэропорту столицы Пакистана, вследствие своей привычности, не произвело на отставного сыщика никакого особого впечатления (о том, что перехвачен был бета-углерод, он тогда не узнал, а решил лишь, что взяли еще толику тканей), Событие это было совсем иначе воспринято за несколько тысяч километров от места происшествия, а именно в одном из уголков Европы, в городе Лера, столице республики Калерия. Известный в деловых кругах Леры адвокат Менотти только что получил по своим каналам это крайне неприятное для него известие. Увы, в Карачи был перехвачен срочный груз. Потеря, если оценивать ее в масштабе деятельности того объединения, к которому адвокат имел прямое касательство, была не такой уж большой, скорее даже незначительной. Но главное тут было не в количестве: потеря означала, что обнаружена и перекрыта еще одна, а если быть точным – последняя тропа в этой части земного шара, и раскрыт еще один способ маскировки, до сего времени считавшийся самым надежным. А потеря тропы – это куда опаснее, чем просто уменьшение дохода: если не найти нового выхода, провал этот грозил полной дезорганизацией и без того уже осажденного со всех сторон рынка, а следовательно – крахом. Резервов здесь, в Европе, не было, да их и никогда не бывало, а клиники настойчиво требовали товар: именно сейчас, в связи с ограничением рынка, спрос был необычайно велик и цены росли.

Для того, чтобы все оставалось в норме, у него было, не считая сегодняшнего, четыре дня: ровно столько времени должна была занять доставка груза из Карачи, поскольку маршрут был достаточно запутанным. Приходилось стороной обходить те пункты, где таможенные и прочие службы сегодня наверняка гарантировали провал. За это время надо было найти выход: предложить новый, куда более надежный вариант. Если такого не найдется – лучше сразу уложить чемодан и исчезнуть где-нибудь в другом полушарии. Но этого адвокату совершенно не хотелось. Да и потом все равно ведь найдут, тогда разговаривать вообще не станут.

Все эти мысли, обрушившись подобно обвалу, похоронили адвоката под собой, какое-то время он сидел за столом, закрыв лицо ладонями; при взгляде со стороны он напоминал собственный надгробный памятник, но никто Менотти не видел. Памятника, кстати, тоже никто бы не поставил: сентиментальность среди его коллег до подобного уровня не доходила.

Так он сидел, и протекло никак не менее пяти минут, прежде чем адвокат пришел в себя настолько, чтобы начать думать не о всяких несчастьях, а конкретно по делу. Голова заработала. Он подхватывал возникавшие идеи одну за другой, двумя пальцами, как неочищенный арахис с блюдечка; однако все скорлупки оказывались либо вовсе пустыми, либо хранили в себе давно высохшие, ни на что не пригодные зернышки, которые и раскусить-то невозможно, а и разгрызи их – ничего не почувствуешь на языке, кроме горечи. Все, появлявшееся в уме, было уже когда-то предпринято, использовано, отработано и отброшено. Рассчитывать на плохую память полицейских оппонентов не приходилось: всё давно уже заложили в компьютеры. Ни единого из придуманных ходов никто из партнеров не только не одобрил бы, но тут же сделал неизбежный вывод: Менотти выработался, и пора ему в отставку. Но как раз этого ему очень не хотелось.

Однако какой бы длинной ни была ночь – пусть она продолжается даже полгода, как за Полярным кругом, в конце концов непременно начинает брезжить рассвет. Точно так же продолжительный перебор вариантов неизбежно приведет к нужному, особенно если и в самом деле подключить к работе компьютер. Менотти так и сделал, и уже через четверть часа наткнулся на такую комбинацию, какая самому ему на ум не приходила, да и вряд ли могла прийти, а если так, то наверняка и противникам его оставалась совершенно неизвестной. Недоступной их пусть и изощренным, но все же – он был уверен – ограниченным самой спецификой службы мозгам.

Итак, идея возникла. Правда, надо было ее еще конструктивно разработать, но то было уже делом техники. Важнее (и сложнее) было другое: получить согласие тех, без кого эта идея вообще ни пенса, ни чентезимо не стоила. И надо было это сделать немедленно.

Первого из них он определил сразу же: доктор Юровиц. И тут же, не откладывая в долгий ящик, позвонил.

Юровиц, к счастью, оказался в кабинете, а не в операционной, но готовился к операции и сразу предупредил, что не располагает временем для серьезного разговора. Поэтому Менотти сразу же заявил, что просит уважаемого доктора встретиться с ним и с директором калерийской Пристани Ветеранов фонда «Призрение» господином Корбесом.

Доктор, как Менотти и ожидал, настороженно спросил:

– Марко, а зачем старик вам понадобился? Насколько знаю, он не является вашим клиентом, дела Пристани ведет Корбес-младший.

– Я предпочел бы объяснить это на месте.

– Вы отлично знаете: втемную я не играю. Объясните.

– У вас же нет времени.

– В таком случае я кладу трубку.

– Да постойте! Ну, в самых общих чертах…

Он изложил суть своей идеи, которую без согласия и участия Корбеса реализовать было бы весьма затруднительно, а точнее – невозможно. И тут же услышал в ответ:

– Ну, нет. Старик мне слишком дорог, чтобы подставлять его подобным образом. Да и себя, кстати сказать, тоже. И клинику.

Примерно такого ответа адвокат ожидал и был к нему готов.

– Дорогой доктор, вы не забыли, что я – ваш адвокат?

– Вспоминаю об этом каждый раз, подписывая чек, – сухо ответил доктор Юровиц.

– А следовательно, – продолжал, как ни в чем не бывало, Менотти, – я осведомлен о делах клиники «Гортензия» не хуже, чем вы сами.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только одно: мне известны и понятны причины вашего нежного отношения к Корбесу. У меня по этому поводу не возникает никаких возражений. Однако же, доктор, самым неприятным из человеческих пороков я считаю жадность. Так вот, не проявляйте ее, поделитесь со мною.

– Чем это?

– Кем. Корбесом, конечно. Его возможностями.

Юровиц немного помолчал.

– К сожалению, я вас не понял. И потом, у меня действительно больше нет времени.

– Хорошо. Я согласен перенести разговор…

– Бесполезно. Я не могу сделать того, о чем вы просите, по множеству причин. До свидания.

Адвокат еще немного послушал гудки в трубке.

– Так я и думал, – пробормотал он. – Ну, что же, Юровиц – не последняя инстанция.

Он ненадолго задумался над тем, кто из известных ему людей мог бы переубедить этого клинического упрямца, как Менотти про себя давно уже называл главного врача известной клиники «Гортензия». Однако никаких продуктивных мыслей по этому поводу у него не возникло, и даже компьютер на сей раз не помог.

Доктор же Юровиц, закончив разговор, вместо того, чтобы спешить в свою операционную, позвонил в Лондон своему давнему знакомому, доктору Берфитту, занимавшему в международном фонде «Лазарет», которому принадлежала и клиника «Гортензия», пост консультанта по стратегическим проблемам. Собственно, врачом Берфитт уже несколько лет как не являлся: лицензия на право медицинской практики была у него изъята, а он исключен из врачебного сословия, но Юровиц по старой привычке продолжал называть его так.

* * *

Бывшему доктору Берфитту было сейчас, откровенно говоря, не до старого знакомого Юровица, да и вообще ни до чего, или, если быть совершенно точным, – почти ни до чего на свете. В минуту, когда Юровица угораздило набрать лондонский номер, Берфитт находился не в приятном одиночестве; второе кресло в его кабинете занимал человек, которого экс-медик раньше никогда не встречал, но принял его – поскольку гость явился с наилучшими рекомендациями от весьма достойных людей, – и теперь слушал то, что говорил ему приезжий, с большим вниманием. Потому что новости были и на самом деле весьма увлекательными, а в недалеком будущем сулили еще больший интерес, сугубо материальный. Правда, задача, над решением которой доктору предлагалось поломать голову, была не из простых, но игра стоила многих и многих свеч.

Посетитель был невысок, смугловат, по-английски говорил с акцентом, но язык его взглядов и жестов – не нуждающийся в переводе – был предельно выразительным. А излагаемое этим человеком требовало от собеседника самого пристального внимания, вот почему Берфитт с большим неудовольствием воспринял бы любое обстоятельство, каковое заставило бы его отвлечься от плодотворной беседы. Если бы профессор Юровиц имел об этом хоть малейшее представление, он, безусловно, отложил бы свой звонок до более позднего времени.

<< 1 2 3 4 5 6 ... 19 >>