<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 11 >>

Александр Борисович Кердан
Невольники чести


Страна Уйкоаль, как называли Камчатку первые ее жители – ительмены, появляется из густого прибрежного тумана постепенно. Сначала сквозь прорехи в туманном одеянии проглядывает залитая водой и в летние дни полуоттаявшая тундра, за нею виднеются ближние сопки, поросшие каменной березой. На заднем плане, завершая картину, прорисовываются снежные вершины, над которыми курится голубой дым, похожий на облака, плывущие рядом. Этот дым рожден тяжелым подземным огнем, наполняющим чрево вулканов.

Ительменская легенда гласит, что там, под толщей гранита, в гигантских юртах, озаренных багровым светом костров, обитают гамулы – великаны ушедших эпох, усопшие предки ныне живущих людей. Над своими кострами гамулы готовят себе пищу – огромных китов, нанизывая их на пальцы, как на вертела. Именно тогда у вершин вулканов и появляются клубы дыма, напоминающие плывущих по небу морских исполинов.

Когда же великаны, насытившись, предаются веселью, яркое пламя вырывается из дымоходов подземных юрт. И тогда текучий огонь и огромные камни, разбрасываемые вулканами, сметают на своем пути все живое.

Пытаясь обезопасить жилища, ительмены и коряки, а вслед за ними и те, кто пришел на Камчатку позднее, – эвены и русские, – старались строить их подальше от огнедышащих гор, поближе к берегу океана. Но здесь людей подстерегала другая опасность – гнев владычицы затонувших стран Алаиды, накатывающей на побережье волны, подобные горам, – цунами. Они разрушали все созданное людьми, унося с собой в пучину останки строений и кораблей, домашних животных и их хозяев.

Наученные такими катастрофами, первые россияне, прибывшие на полуостров, решили возводить поселение в уютной долине ниже отрогов Кумроча, на расстоянии дня пешей ходьбы от океана.

Сопки укрывали Нижне-Камчатск – так была названа крепостца – от любых цунами, и в то же время поселение относительно далеко отстояло от огнедышащих гор.

Мудрость основателей старейшего русского поселения, оспариваемая, впрочем, более выгодным с точки зрения судоходства и расторжки положением его молодого собрата – Петропавловска, позволила Нижне-Камчатску в XVIII веке сначала стать первым среди равных, а затем в 1783 году получить статус уездного города в составе Иркутской губернии.

Ко времени прибытия в Нижне-Камчатск генерала Кошелева полуостров был выделен в отдельную область Российской империи, и центр ее – Нижне-Камчатск – мало чем отличался от невзрачных губернских городков, разбросанных по просторам Сибирского царства. На несколько сот жителей приходилось три церквушки и пять кабаков да десятка три деревянных строений. Остальные обитатели камчатской столицы ютились в землянках и юртах, составляющих своего рода палисад губернского города.

Встречать прибывший галиот «Константин» и нового губернатора высыпало на берег реки Радуги все население Нижне-Камчатска. События такого рода здесь нечасты. Два раза в год приходит из Охотска пакетбот, привозя безнадежно устаревшую почту, да изредка заглядывают торговые суда разных компаний, делящих между собой до конца не разведанную и потому манящую призраком обогащения акваторию Великого океана.

Когда шлюпка с Кошелевым и свитой приблизилась к причалу, одиннадцать раз выстрелила пушка, отдавая прибывшим высшую почесть. Повинуясь приказу краснолицего седоусого капитана, гренадеры взяли ружья со штыками «на караул». Среди любопытствующих какой-то молоденький стряпчий попытался выкрикнуть «ура!», но, не найдя поддержки у остальных, юркнул в толпу.

Этот незначительный инцидент, похоже, не произвел на Кошелева никакого впечатления. Выслушав рапорт офицера, генерал обошел строй гренадеров, иногда останавливаясь перед тем или иным из них и пристально вглядываясь в лицо, словно ища сослуживцев. Однако вопросов никому не задал и от похлопывания солдат по плечу воздержался.

Затем новый губернатор направился к стоящему поблизости благообразному купцу с хлебом-солью в руках. Приняв подношение вкупе с благословением местного протоиерея, поклонился собравшимся и, посчитав официальную церемонию встречи завершенной, упругой походкой зашагал в гору, сопровождаемый эскортом гренадеров и зевак.

Двухэтажное деревянное строение на площади Нижне-Камчатска, к прибытию губернатора старательно и бестолково отремонтированное руками солдат, напоминало скорее казарму, чем губернаторский дом: чистота, строгость, неуют. Самому генералу, привыкшему более к дыму походных бивуаков, нежели к паркетному блеску салонов, это при других обстоятельствах, может, даже и понравилось бы. Но теперь он был не один.

Обойдя со встретившим его чиновником комнаты, Кошелев отдал четкие распоряжения по подготовке помещения для Елизаветы Яковлевны, по причине болезни, вызванной злосчастным столкновением с кашалотом, оставленной им на «Константине», и уединился в кабинете с начальником гарнизона.

Поставленный у дверей караул означал только одно: разговор у Кошелева и капитана Федотова – не для посторонних ушей.

5

– Земли камчатские, ваше превосходительство, как вы имели справедливость заметить, зело пространны и малоизученны. Италийский полуостров вместить в свои пределы могли бы, но цивилизацией в отличие от оного не отягщены… – Федотов выговаривал слова медленно и весомо, точно пули в ружейный ствол загонял. Лицо его, и без того не отличающееся бледностью, от волнения и притока крови сделалось почти пунцовым, отчего даже седые усы приобрели рыжеватый оттенок.

– Сие положение, – продолжал он, – имеет свои выгоды и недостатки.

– Выгоды? – вскинул брови генерал.

– Точно так, ваше превосходительство. За дикостью мест здешних кроется одно токмо преимущество: всякий новый человек или же судно какое, у берегов наших объявившееся, сразу, точно бельмо на глазу, заметными делаются. Камчадалы – народ бесхитростный, лукавству не обучен. Посему, несмотря на малолюдство тутошнее, молва о чужаке непременно до Нижне-Камчатска докатится и нам в неведении о происшедшем остаться не позволит.

– Велик ли прок, сударь, вчерашний день догонять да суесловием людским в управлении губернией ориентироваться? – задал сердитый вопрос Кошелев, про себя улыбаясь. Капитан все больше нравился Павлу Ивановичу, угадавшему в нем родственную душу бывалого, бескорыстного вояки.

– Прока и верно, ваше превосходительство, не много. Сие и есть главный недостаток, выгоду означенную почти на нет сводящий. Положение дел в губернии нам известно доподлинно, а вот сил, надобных для наведения порядка, не хватает. На всю Камчатку двенадцать острожков не наберется, а гарнизон воинский токмо здесь, в Нижне-Камчатске, и можно считать настоящим. В остальных крепостцах – калеки да слабо обученные ратному делу ополченцы. Так что надежда на волю Провидения да своевременные известия… – Федотов извлек из папки целую кипу уже пожелтевших, но еще не поврежденных временем бумаг и протянул генералу.

– Извольте взглянуть, ваше превосходительство: доклады начальников крепостей и старшин казацких поселений за истекшие годы. А вот списки беглых холопов да каторжан, находящихся в розыске.

Капитан за неимением полицмейстера, которого так и не удосужились прислать из Иркутска после гибели прежнего, растерзанного воровскими людьми, тащил на своих плечах еще и неблагодарный удел полицейского сыска. Чувствовалось по всему, что он тяготится этим не свойственным его природе назначением, оттого-то и рад так прибытию губернатора – генерала боевого и заслуженного, надеясь с его помощью освободиться от неприятной обязанности. Уж кто-кто, а военный человек военного понять должен.

Кошелев углубился в чтение. Капитан, по приглашению губернатора присевший на краешек стула, терпеливо ждал.

Донесения не радовали. Они только подтверждали невеселую картину, вставшую перед мысленным взором генерала во время доклада Федотова.

По лесам и сопкам края гуляют сотни полторы беглых крепостных и кандальников. Кто-то из них забирается в глухие дебри, расселяется там, промышляя охотой и рыболовством. Кто-то пополняет разбойные шайки и ватаги. Ватаги эти, обходя стороной крупные крепостцы и острожки, чинят воровство и насилие в камчадальских селениях, разоряют фактории Российско-Американской торговой компании. Наиболее часто упоминалось имя Креста…

– Кто этот Крест? – не отрывая взгляда от бумаг, спросил Кошелев.

– Черт сущий, ваше превосходительство! Злодей из злодеев. Неуловим, хитер. И не из холопов. Купеческое звание носил, пока стараниями господина Шелехова дядя его – хозяин зверобойной компании – вконец не разорился. Да и нынешний правитель американских колоний Александр Андреевич Баранов к тому руку приложил. Посему и достается от крестовских людишек более всего компанейским обозам да магазинам, и служителей не щадят. Намедни донесли, в Ключах приказчика с женою да ребятишками зарезали, а над старшей дочкой надругались.

«Легко подстрелить птицу, летящую по прямой: труднее ту, что кружит», – пришла на ум Павлу Ивановичу фраза из «Карманного оракула», но вслух он вымолвил другое:

– И что же, лазутчиков пробовали к сему Кресту засылать?

– Непременно и не единожды. Все разбойниками раскрыты и повешены. А в последнее время совсем нет спасу. Обнаглел Крест: вышел на побережье. Пытался корабль компанейский захватить. Только бдительность да отвага экипажа и помешали.

– На побережье вышел, говорите… Изловить надобно. И незамедлительно, – ровным голосом, скрывая внезапно охватившую его тревогу, проронил губернатор. Но о причинах этой тревоги Федотову ничего не сказал. Есть тайны, которые до времени не надлежит открывать никому.

…Перед самым отъездом из Санкт-Петербурга генерала Кошелева пригласил к себе в дом старый товарищ его отца – адмирал Николай Семенович Мордвинов, который, как и Павел Иванович, только что получил новое назначение, но куда более почетное – морским министром.

Адмирал – величественного вида старик – с Кошелевым, которого знавал еще ребенком, держался без церемоний. Встретил его у себя в кабинете, как был, в длиннополом шелковом шлафроке, из-под которого, впрочем, выглядывали батистовое жабо, атласные панталоны с чулками, лакированные башмаки. Обнял по-отечески, усадил в кресло. Сам расположился напротив, раскурил чубук.

После вопросов о здоровье родителей, об общих знакомых Мордвинов перевел разговор на Павла Ивановича:

– Рад за тебя, Павлуша. Эвон, ужо генерал. Губернатор камчатский… Мне в твои лета сие и не снилось…

– Полноте, ваше высокопревосходительство, – попытался возразить Кошелев. – Какая там карьера… Мои сотоварищи по шляхетскому корпусу нынче в полных генералах ходят и при должностях менее хлопотливых да в столичных гарнизонах обретаются.

– Не говори мне об этих шаркунах паркетных! – неожиданно рассердился Мордвинов. – В Писании сказано: «Одна честь солнцу, иная звездам. Да и звезда от звезды разнствует». Твои эполеты лестью и раболепством не унижены. Тем и ценны. А что от столицы неблизко, так и там – Русская земля. И она в защите нуждается. И наперед что я тебе скажу, генерал, именно в сей дальней землице великое благо для Отечества, многими покуда неразличимое, сокрыто. И тебе надобно буде его приумножать рачением своим, коего у тебя, мнится мне, достанет, – голос адмирала так же стремительно смягчился.

Мордвинов отложил трубку. Из резного затейливого графинчика налил водку в две стоящие на серебряном подносе чарки – себе и Кошелеву. Выпил, по-матросски прицокнув языком. Подождав, когда генерал последует его примеру, заговорил, как потом уразумел Павел Иванович, о самом важном:

– А еще, Павлуша, есть у меня относительно назначения твоего интерес особого свойства. Не личного, а скорее – государственного… Получил я рапорт от капитан-лейтенанта Крузенштерна. Имя сие тебе, понятно, ни о чем не говорит. Так, упомянутый капитан в рапорте своем ратует за снаряжение кораблей наших для кругосветного вояжа. И объяснение сему предприятию излагает подробное. Дескать, сей вояж избавит государство Российское от надобности платить англичанам, датчанам и всем прочим за ост-индийские товары. Во-вторых, соединит державу нашу с американскими колониями. А такоже посредством дальних плаваний, коие позволят воспитать новое поколение мореходцев, возвысить флот наш до уровня иностранных. Толково?

– Толково, ваше высокопревосходительство. Однако ж…

– Что «однако ж»?

– Идея-то не нова. Помнится, вы и сами в бытность свою на флоте с Григорием Ивановичем Муловским вояж сей совершить предполагали… Еще, дай бог памяти, годков пятнадцать назад.

– Верно, Павел, памятлив ты. Задумка такая была. И более того скажу, государыня даже указ о той экспедиции в 1786 году от Рождества Христова самолично подписала. И приготовления все для оной совершены были… – глаза у Мордвинова вдруг молодо блеснули и снова подернулись туманной дымкой. – Кабы не война со шведами да турками, Григорий Иванович намеченное бы исполнил. Пренепременно… Знатный был моряк и офицер храбрейший, упокой, Господи, его душу. Адмирал Грейг его особо отличал. Поведал мне, коли не «Мстислав» Муловского, при Гогландском сражении не видать нашей эскадре виктории. К награде Муловского представил. А при Эланде погиб Григорий Иванович смертью геройской и мгновенною. Прямое попадание ядра…

– Да, никто судьбы своей не ведает. Все под единым небом ходим, ваше высокопревосходительство.

– И то правда…

Министр и Кошелев помолчали. Адмирал нарушил тишину первым:

– Люди смертны, а мысли их не умирают… Всколыхнул душу мне рапорт сей. Запросил я послужной список означенного капитана. И вот что обнаружилось: еще мичманом плавал Крузенштерн на «Мстиславе» у Григория Ивановича. И тот, по всему следует, задумку свою ему доверил… И коли уж за столько лет из головы молодой, всяким соблазнам подверженной, мысль о кругосветном вояже не выветрилась, значит, доверия сей Крузенштерн заслуживает. Определенно.

– А чего ж он, ваше высокопревосходительство, раньше-то молчал?
<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 11 >>