– Беги, – наконец вымолвил тот и мгновенно оскалился.
Каренина отшатнулась, упала на спину, а челюсти мужчины прокусили воздух. Зарычав, он перевернулся на живот и на руках двинулся к женщине. Он схватил ее за икры, подтянулся, и его голова оказалась на уровне ее груди.
– Лева! – простонала Каренина.
На секунду-другую тот замер, недоуменно глядя на Анну: какой-то проблеск разума мелькнул на задворках его сознания, но сейчас же погас. Мертвец раскрыл пасть, обнажая твердые крепкие зубы, и сделал бросок вперед. Однако цели он не достиг, напротив, его внезапно затрясло, он закашлялся, оттолкнулся от Анны, издал предсмертный вопль, и в один миг его тело сгнило, оставив на тропинке горстку праха.
Анна ощупала то место, где раньше висел крестик, и, закрыв глаза, пару раз глубоко вздохнула.
Поднявшись, она устремилась вперед и, когда, наконец, бульвар был пройден, увидела высокий дом из красного кирпича. Она перешла улицу, толкнула дверь, которая сразу поддалась и открылась. Анна зашла внутрь.
Из темной прихожей она позвала слуг и окликнула мужа по имени, но ответом ей была тишина. Каренина двинулась вдоль коридора, миновала пустую кухню и очутилась в гостиной. Никто до сих пор не вышел к ней, казалось, она в доме одна. Было слышно только, как царапают в окно ветви деревьев во дворике да бьют настенные часы.
Опоздала, подумалось Анне, он не стал дожидаться ее и уехал один. После всего, что случилось, он имел право так поступить.
Сверху послышался глухой звук, словно что-то упало на ковер. Анна вздрогнула, посмотрела в стороны лестницы: со второго этажа явственно доносилась какая-то возня. Каренина в нерешительности подошла к ступеням и стала осторожно подниматься. Если бы не монотонный гул ветра и мерное тиканье часов, она бы давно лишилась рассудка, будучи не в силах вынести этого напряжения.
Стараясь идти так, чтобы доски не скрипели, она приблизилась к кабинету, откуда раздавался странный шум: теперь он превратился в густое омерзительное хлюпанье. Приотворив дверь, она заглянула внутрь и первым делом, как всегда, уставилась на ее, Анны, портрет, висящий над столом. Раньше он неизменно поднимал ей настроение, показывая, сколь щедро природа наделила ее красотой. Однако сейчас Каренина себя не узнавала: ее белое личико было сплошь в багровых пятнах, с отвратительными лиловыми подтеками, глаза словно застилала пелена, а по нежной шейке струились полоски крови, напоминая вздувшиеся яремные вены. Пирующий каннибал – так можно было бы назвать это полотно. Анна отвела взгляд и тут же застыла на месте от куда более ужасной картины: в зверином исступлении Каренин грыз распростертое на полу тело домработницы – ее ноги и руки подергивались в такт его челюстям.
Увидев Анну, Каренин медленно поднялся и, не обращая внимания на растерзанный под ногами труп, двинулся к ней. Анна успела заметить, что кто-то откусил ее мужу оба уха, и теперь по бокам его черепа торчали жалкие окровавленные огрызки, неряшливые комочки плоти. Каренин открыл пасть и издал хриплый протяжный вой, будто пробуя произнести ее имя.
– А-а-н-н-а-а, – наконец выговорил он и бросился на нее.
Но у Анны больше не было сил бегать – она не сделала ни единой попытки спастись. Она просто закрыла глаза и почувствовала, как существо обхватило ее и повалило на пол. В нос ей ударил запах смерды и гнили, однако она не отвернулась. Мгновение, когда зубы Каренина, чуть тепловатые от крови прислуги, коснулись ее щеки, показалось ей вечностью. Она пожалела, что до сих пор оставалась в живых или хотя бы не потеряла сознание.
Прозвучал сухой выстрел и последовавший за ним треск черепной коробки. Каренин забился в судорогах, замер на миг и вдруг рухнул недвижим. Анна, как в тумане, наблюдала за Вронским, подбежавшим к ней и скинувшим мертвеца. После чего Вронский помог ей подняться, и они крепко обнялись. «Едем сейчас же», – сказал он. Минуя кадавров, ломящихся в окна, они покинули гостиную и вышли на улицу, где их ждали верховые.
Был полдень. Город утопал в крови.
МОНСТР
Я делаю эти записи в надежде, что они помогут не только пролить свет на произошедшее, но и понять причины моего, без сомнения, чудовищного поступка. Несмотря на то, что сегодняшний рассвет мне не суждено будет встретить, я отдаю (и всегда отдавал) себе полный отчет в собственных действиях. И хоть я отрицаю существование загробной жизни, тем не менее, не хочу прослыть свихнувшимся на почве опытов профессором химии. Также я должен заверить, что вины моей сестры Натальи в случившемся нет. О моих намерениях она не знала и не имела ни малейшего понятия.
Все началось в тот день, когда из лаборатории меня срочно вызвали на кафедру – звонила сестра. Я сразу почувствовал в ее необычно подавленном тусклом голосе что-то неладное. Мы давно не виделись, и с момента нашей последней встречи я хранил в сердце образ веселой и жизнерадостной молодой женщины, посему был крайне удивлен тому, как робко она спросила разрешения приехать ко мне в гости со своим сыном. Вместе с изумлением я испытал, в некотором роде, даже возмущение: о каком разрешении идет речь? Пусть тотчас же садится на поезд и берется с собой и сына, и мужа! Стоило мне упомянуть про последнего, я услышал нечто похожее на всхлип. Нетрудно было догадаться, что их семья переживает нелегкое время. Меня это смутило, но не испугало, поскольку Вадим (супруг сестры) всегда казался мне мужчиной уравновешенным и положительным. Так или иначе, я уверил Наталью, что с нетерпением ее ожидаю.
Следующим (весьма дождливым) вечером мы встретились на вокзале. Я горячо обнял сестру, шутливо пожурил за то, что она меня совсем забыла, и попробовал сделать комплимент по поводу ее внешности, однако она остановила меня грустной улыбкой. Оба мы почувствовали неловкость: я никак не мог увязать прекрасную некогда внешность с той болезненно серой маской, всего за четыре года пришедшей на смену здоровому румяному лицу. Затем я протянул руку ее сыну, Диме, который никак не отреагировал и просто глядел с запрокинутой головой и разинутым ртом на медленно ехавший состав. Здесь необходимо заметить, что Дима родился идиотом, и в разговорах с людьми ему на помощь всегда приходила мать, подсказывая, что нужно сделать в ответ. В этот раз она молчала и вообще всячески старалась не замечать моих попыток общения с мальчиком. Я отнес это на счет плохого настроения и решил до поры до времени не вмешиваться.
Взяв такси, мы скоро очутились в моем холостяцком жилище, коему для полного уюта недоставало разве что немного сутолоки, приносимой шумными детьми и ворчащими на них родителями. Не успел я предложить гостям отдохнуть с дороги, как Наталья холодно отправила сына играть в гостиную – по дороге он выпросил набор зеленых солдатиков. Было очевидно, что радость материнства, переполнявшая Наташу в былые годы, бесследно исчезла.
Потом мы заперлись на кухне – да-да, в прямом смысле: я доставал из шкафа чашки, а когда обернулся, увидел, как сестра старается тише и плотнее притворить дверь. Это выглядело бы даже забавно, если бы не жуткий страх в ее глазах, словно мы прятались от некоего чудовища. Тогда я предложил ей объяснить, наконец, в чем дело, и чем я могу помочь. Но ей, видимо, еще требовалось набраться сил, поэтому мы сели пить горячий чай с лимоном и просто вспоминали наше детство, проведенное вместе и полное радости, обид, примирений. Это ее несколько успокоило, она уже собиралась перейти к тревожащей ее теме, как внезапно за ее спиной раздался шум. Наташа вздрогнула, я же улыбнулся и впустил Барсика, который, к моему удивлению, не пошел сразу к миске, а взобрался на колени сестры, принявшейся гладить кота и будто бы забывшей на несколько минут о невзгодах.
Все еще лаская животное, она сказала: «Вадим ушел от меня». И тут же добавила: «Я его не виню. То, что погубило наш брак, сидит сейчас в соседней комнате и притворяется, что играет – ребенок ведь должен играть. Когда врачи сказали, что у меня родится умственно отсталый, мы с мужем ни минуты не сомневались, как поступить: мы полюбим наше дитя, хоть это будет тяжело и физически, и морально. Конечно, нас всяческих пугали. Врачи, знакомые, друзья – все советовали отказаться от ребенка или сделать выкидыш. Но мы стояли на своем. Это даже сблизило нас, и иногда мне кажется, что то было лучшее время, трудное, зато полное настоящей нежности и любви.
Первые года три после рождения Димы прошли не так ужасно, как ожидалось: мы подготовились почти ко всем проблемам и неплохо справлялись с ними. Да и Дима выглядел обычным младенцем, ты ведь помнишь, приезжал тогда, качал его. А потом… Он начал говорить – но не с нами. Почти каждую ночь мы просыпались от дикого смеха из детской; он не просто смеялся, а хохотал, словно его черти щекочут. Иногда казалось, что он кому-то задает вопросы и… получает ответы. Он мог так разговаривать до самого утра и замолкал лишь, когда я входила в комнату. Точнее, мы с Вадимом входили: одной у меня просто не хватало духу. Я спрашивала у Димы, что его рассмешило, что за веселый сон ему приснился, но он только смотрел на меня, либо за меня, за мое плечо и улыбался, как улыбаются друг другу дети, довольные общей проказой.
В остальное время он обычно молчал – его ничто не интересовало, он не любил гулять, нигде не ползал. Зато оживлялся, когда видел насекомых. Правда, это было не совсем здоровое любопытство. Однажды я обнаружила под его кроваткой кучу иголок (которые до этого никак не могла найти и все переживала, что кто-нибудь случайно наступит), воткнутых в игольницу. Ни них, как на шампур, были насажены десятки жуков, пауков, мух, даже пчел – целый частокол! Некоторые еще шевелились, дергали лапками, но что самое ужасное – они пахли и так мерзко, что я едва-едва заставила себя убрать эту дрянь. Я бы никогда не подумала, что насекомые могут издавать подобный запах.
Диме я прочитала целую лекцию о том, как можно пораниться, играя с острыми предметами, взяла с него слово не приближаться к шкафчику, где у меня хранились вещи для шитья. Однако это не помогло. Не знаю, откуда он брал их, но иголки торчали повсюду: из нашей обуви, нашей мебели, наших подушек – мы жили как на атомной бомбе, боялись лишний шаг ступить. Однажды иголка оказалось в тарелке Вадима – я поздно заметила какой-то странный блеск, когда он зачерпнул суп ложкой, и едва успела предупредить, прежде чем он ее проглотил. Она так разодрала ему щеки, что весь вечер Вадим плевался кровью.
Той ночью Дима смеялся без остановки, а на утро мой муж собрал вещи, поцеловал меня и ушел. Я осталась один на один с этим исчадием, которого боюсь так, как, наверное, не боялась никого в жизни. Ты же понимаешь, что это значит, когда мать боится или… ненавидит своего ребенка. Это ведь всегда что-то ненормальное – быть может, во всем виновата я сама, может, я сошла с ума и уже не отображаю реальность, может, меня надо положить в больницу. Я бы хотела, чтобы так было. Все лучше, чем желать смерти собственному сыну».
И моя сестра заплакала. Не помню, когда еще я был так растерян. Мне положительно нечего было ей сказать! Между тем, время приближалось к полуночи, и я рассудил, что утро вечера мудренее. Наталью, отказывавшуюся находиться в одной комнате с мальчиком, я положил в свой кабинет (служившей мне одновременно и спальней), мы же с Димой расположились в гостиной: он на диване, я на надувном матрасе. Барсик ушел к сестре – видимо, не хотел менять привычного ночлега.
Стрелки часов показывали уже около часа, но сон бежал меня. Я не думал, что Наталья говорила неправду, однако с выводами она явно поторопилась. Все, что ни делал Дима, являлось следствием его врожденного недуга, посему никакого злого умысла или тем более чего-то сверхъестественного в его поступках искать не стоило. Только вряд ли подобная формулировка могла помочь загруженной всякого рода проблемами матери-одиночке, поэтому, немного поразмыслив, я принял единственное правильное решение. Таким оно мне казалось тогда и таким кажется сейчас, несмотря на трагический финал данной истории.
Утром я объявил: следующий месяц Дима поживет у меня. А пока его мама отдохнет как следует, то есть походит по салонам, магазинам, просто погуляет, главное – в свое и только свое удовольствие. Я не богач, но кое-какие деньги имею, и раз детей, внуков у меня нет, то побалую свою сестру. Я, конечно, не ожидал мгновенного согласия, как бы то ни было, ей приходилось на длительное время оставить ребенка без заботы, и если ее не укорял материнский инстинкт, то явно тревожило банальное чувство долга. Мне пришлось сильно постараться, чтобы убедить: в таком состоянии, в каком пребывала измученная Наталья, отдых совершенно необходим, иначе неизбежны плачевные последствия.
После уговоров и того, как я наизусть выучил распорядок приема Диминых лекарств, она, наконец, согласилась. Правда, от денег отказалась наотрез, и я поступил согласно лучшей из русских традиций: незаметно засунул купюры во внутренний карман ее куртки.
На вокзале сестра крепко обняла меня и сказала, чтобы я себя берег. Взглянув на мальчика, она некоторое время колебалась, затем погладила его по голове и ласково (но с каким-то подобострастием) попрощалась. Что касается самого Димы, то он выглядел довольно растерянным. Теперь я понимаю: он, точнее оно, просто-напросто боялось потерять своего раба, к которому присосалось и вытягивало все соки под личиной невинного больного ребенка.
Пока же я думал, что мы с пареньком еще можем поладить: я легонько похлопал его по плечу, сказал, чтобы он не вешал нос и что мы еще повеселимся.
Дима посмотрел на меня: его большая плешивая, словно старый палас с выпавшими ворсинками, голова переломилась на тонкой шее, маслянистые глаза уставились на мою переносицу, а губы, покрытые беловатой коркой, чуть-чуть растянулись.
***
Через несколько дней я прекратил прогулки в общественных местах. Чувство, которое я испытывал, прохаживаясь с маленьким уродцем, катаясь с ним на аттракционах, обедая в пиццериях, сравнимо, разве что, с чувством от чтения лекции в полной аудитории с расстегнутой ширинкой: все пялятся, но никто ничего не говорит. Я не выдержал всех этих жадных, растроганных, насмешливых взглядов и смалодушничал – мы стали сидеть дома.
Уже в первую ночь я услышал то, о чем с таким трепетом упоминала сестра: не проронивший до сих пор ни слова, он вдруг заговорил – за стеной раздавался его глухой голос, то монотонный, то вопрошающий, то внезапно замолкающий, будто его резко прерывали. Но мне еще не было страшно, скорее интересно – каково содержание этих мыслей вслух, что такого они хранят, что он доверяет их исключительно собственному воображению.
Однако если меня жгло любопытство, то моего кота терзал самый настоящий страх. Стоило Диме издать звук, и Барсик начинал страшно шипеть; он ощетинивался, выпускал когти, царапая мне грудь, и дрожал, как в приступе бешенства. Насилу мне удавалось его успокоить, и то лишь когда мальчик затихал. На всякий случай я стал запирать дверь в кабинет, чтобы животное не выскочило и не набросилось на ребенка.
Так прошло около недели. Я читал книжки, гулял с котом, перебирал старые фотографии, а Дима круглыми сутками не вылезал из гостиной, ходя иной раз прямо под себя. Наше общение с ним сошло на нет и теперь ограничивалось одним только приемом лекарств – на большее он не шел, сколько бы я ни старался, и, в конце концов, я бросил всяческие попытки подружиться.
Однажды – в последнюю ночь моего недолго отпуска – Дима расшумелся не на шутку. Его бормотание перешло в бешенный крик, а затем и в глубокий хохот. Встревоженный, я вскочил и побежал в соседнюю комнату.
Он сидел на кровати и протягивал длинную худосочную руку в сторону небольшой тумбочки с фотографиями, находившейся в самом углу. В свете бледной луны огромная, слегка приплюснутая голова мальчика выглядела как сам лунный шар. Я подошел ближе и окликнул его. Он посмотрел на меня, потом за меня – все, как говорила Наталья – и пробормотал одну лишь фразу. Фразу, которую я слышал давным-давно и от которой у меня до сих пор стынет кровь в жилах. В тот же момент я и вовсе остолбенел. «Сиди, я открою», – так сказал Дима, и это были последние слова моего отца. На месте, куда указывал мальчик, стояла когда-то родительская кровать. На ней в страшных муках и погиб мой родитель – один обиженный студент облил его кислотой прямо на пороге нашего дома. Неожиданно ярко я вспомнил, как он лежал в ожидании скорой и дико, по-звериному кричал, а мать просто суетилась рядом, не зная, что предпринять.
На стене мелькнула чья-то тень. Я помотал головой, чтобы отогнать видение, и вновь обратился к Диме. В полуночном сумраке его вид приобрел ужасающие очертания: он казался подсвеченным изнутри, как если бы его кости излучали кладбищенский фосфор. Мальчик молчал. Хотел еще что-то произнести, но передумал и улыбнулся. В этот самый момент за моей спиной раздался легкий топот, и на Диму с разбега запрыгнул Барсик, принявшись драть острыми когтями мягкую нежную плоть. Ребенок заревел, неловко размахивая тонкими руками. Я поспешил на помощь, но взбешенный кот так просто не давался: чем больше я пытался схватить его, тем глубже он вонзал когти в виски своей жертвы. Когда я ощутил липкую кровь на своих пальцах и шерсти животного, я изо всей силы сжал его лапы, едва-едва не ломая кости. Барсик жалобно взвизгнул и отскочил. Убегать он не стал, а сел возле входа, откуда стали поблескивать два злобных огонька.
Я запер его в кабинете, после чего вызвал врачей. Они перемазали Диму зеленкой, замотали его голову бинтами, отругали меня, но в то же время сказали, что ничего особенно опасного не произошло, хотя и чудом – ведь кот запросто мог выцарапать глаза. Я пообещал отвести Барсика к ветеринару, проверить на бешенство, а также с удвоенным вниманием следить за маленьким пациентом.
К сожалению, первое обязательство я выполнить не смог, – ибо Барсик не дожил до его исполнения.
***
Это случилось вскоре после ночного кошмара.
Весь следующий день я посвятил делам в институте: прочитал пару лекций, пообщался с аспирантами, уладил кое-какие бумажные вопросы и лишь поздним вечером необычайно усталый вернулся домой. Идти в ветклинику не было сил, посему я позвонил декану и предупредил, что завтра задержусь.
Дима уже дремал, что мне показалось странным (и вместе с тем успокоительным), а вот Барсик явно нервничал, издавая жуткий утробный звук. Я погладил его, испытывая чувство вины за появившуюся у него хромоту, однако кот не обратил на меня никакого внимания – он напряженно следил за дверью, точно сторожа незваного гостя.
С нехорошим ощущением я лег в постель, готовясь дремать вполглаза. Но усталость взяла свое, и я крепко, с удовольствием проспал до утра. Пробудившись, когда солнце только-только начало подниматься, я, поставив разогреваться чайник, побрел в уборную, спотыкаясь спросонья о стены. Там я некоторое время почунал, ополоснулся холодной водой, чтобы скорее взбодриться, и подошел к унитазу.
В багровой воде плавала голова Барсика. Грязная слипшаяся шерсть, полуприкрытые веки, сквозь которые виднеются тусклые белки, и тяжелый запах гнили – таким я последний раз видел своего питомца. Меня стошнило в раковину. Краем глаза я замечал в ванной что-то черное вперемешку с красным.
Я вышел, стараясь унять сердцебиение и прогнать темные круги перед глазами. Когда это удалось, я обнаружил, что стою в гостиной и гляжу на Диму, даже не пошевелившегося со вчерашнего дня. Он лежал на боку, укрывшись с головой. Я подошел к нему, прислушался к тяжелому дыханию и медленно приподнял одеяло – мальчик уставился на меня с неподдельным интересом. Впервые, целиком и полностью, его взгляд был осмыслен, не осталось и следа болезни. Его зрачки прыгали по моему лицу, губы дрожали – он был весь внимание.