Сашкин отец искренне любил свою работу, свою деревню, людей, живущих в ней и окружавших его. И люди отвечали ему взаимностью. Сашка видел, понимал это всем своим маленьким сердцем. Он гордился своим отцом. И сейчас, наблюдая, как тот красиво и ладно скачет к нему на самом крупном и своенравном колхозном жеребце, видел в нём своего ангела-спасителя. Надежда на освобождение от порки за этот злосчастный, триста лет ненужный Сашке, солидол приближалась.
Конь под отцом был знатный: вороной до блеска, высокий под два метра в холке и непокорным нравом. Он не мог стоять спокойно, норовил пуститься вскачь, едва удерживаемый сильной отцовской рукой. В колхозе было два племенных жеребца: старый, более степенный, в белых яблоках породистый Жених, и молодой, красивый и крепкий, но совсем неуправляемый Бес. Бес никого не подпускал к себе, злобно наливал кровью свои огромные глаза, кусался, брыкался, сбрасывал с себя сбруи и любого седока. Его можно было только с большим трудом запрячь в двуколку, но никак не для верховой езды. Конюхи поговаривали уже о том, что может быть стоит отправить его на мясокомбинат, но отец решил сам справиться с этой проблемой. Несколько человек запрягали Беса в небольшую и легкую двухколесную тележку, два конюха удерживали вожжи пока отец усаживался на жесткое сиденье. Перехватив ремни вожжей, отец крикнул: «Отпускай!». Бес рванул с такой скоростью и силой, что двуколка моментально скрылось в клубах придорожной пыли. Более трех часов люди у конюшни ждали, что же будет в итоге. «Всё, угробит Бес нашего председателя»,– сокрушались старики. Но вот перед глазами переживавших людей предстала изумительная картина. По деревенской дороге галопом скакал огромный, чёрный и блестящий, весь в белой пене с седоком на спине без седла, ещё норовивший рвануться в любую сторону, но жёстко удерживаемый и управляемый, измождённый и уже покорённый красавец конь по кличке Бес! Отец весь мокрый от пота, с ног до головы покрытый пылью, запыхавшийся и уставший, но довольный и счастливый, соскочил с жеребца. Отцу приходилось ещё крепко держать в руках то, что осталось от сбруи. Не давая коню проявлять своенравия, он обтер обильную, белую и резко пахучую пену с конского тела и отвел его в стойло.
– Разбитую двуколку заберёте возле мелового оврага. И приготовьте надёжное и крепкое седло, завтра на нём поеду, – сказал Сашкин отец, не обращая внимания на восторженные возгласы, похвалу и одобрения столпившихся людей.
Весть эта разнеслась по деревне с невероятной скоростью. Везде, возле колодцев, на фермах и станах, на стариковских дровяных посиделках только и было разговоров о силе и ловкости председателя. Женщины, встретив Сашкиного отца, громко цокали языком и даже хлопали в ладони, старики почтенно снимали свои картузы, одобрительно кивали головами, выражали искреннее уважение за сохранение казацкого умения джигитовки и обычаев отцов и дедов. Отец стеснялся, краснел и отмахивался, он не любил похвалы в свой адрес. Уж так был устроен этот человек. Но с той поры Бес слушался только Сашкиного отца и был его постоянным и верным другом и помощником.
Сашкина защита, спасение и надежда на коне были уже совсем близко. Возле этого уже ставшим ненавистным солидолом в бочке. Отец удивлённо посмотрел на заплаканное, чумазое от слез и грязи с мольбой и надеждой в глазах, детское лицо. Затем перевел взгляд на рядом стоящего конюха и на уздечку в его руках. В глазах старика светились ирония и лукавство, он молчаливо ждал отцовской реакции.
– Что тут у вас?– спросил отец.
– Да, я.… Да, я только.… Да, я только хотел…,– обида, боль и слезы не давали Сашке сказать, что только хотел посмотреть этот солидол, а ему за это так досталось.
Отец наклонился, взял сына под мышки, усадил к себе в седло, вытер своим носовым платком лицо ребенка и посмотрел в детские глаза. Этот взгляд Сашка запомнил на всю жизнь! Всегда нежный и ласковый, ясный, любящий и чистый, сейчас был строгим и суровым, с искренней обидой и укором, проникающим внутрь Сашкиного тела, до самой глубины души!
– Что же ты позоришь меня, сын! Запомни на всю жизнь: не твоё что-то – не смей трогать! Никогда в жизни!
Отец опустил Сашку на землю и повернулся к конюху:
Поделом ему твоя наука, Никита! А бочку сейчас же откати на склад, не давайте повода для проявления детских глупостей! И тому, кто бросил её тут, тоже отпусти пару шлепков, скажешь, что председатель разрешил, – уже с улыбкой добавил отец старику.
Сашка бежал домой, заливаясь слезами, плакал навзрыд от обиды, боли, несправедливости и бессилия что-то изменить или исправить. «Ведь я не собирался измазать чьи-то ворота, а вот как вышло! Хотя, стой! А если бы я уже подцепил на палку этот злосчастный солидол, обо что бы его вытер? Не о ближайшие ли ворота, как другие ребята? Непроизвольно, бездумно как все, по накатанной дорожке? И почему я взял чужое, не своё, без разрешения? Украл, опозорил отца и себя тоже!» – так думал Сашка, вытирая слезы, – «Прав отец, и дед-конюх прав! А я глупец, и поделом мне досталось! Никогда в жизни не возьму чужого, никогда!».
Верный вывод, отцовский наказ и боль от уздечки запомнились Сашке на всю жизнь.
– Не воруешь, не воруешь? А кто у Красновых в огороде подсолнух сломал?– настаивала матушка.
– Мам, так нам баба Вера нам его отдала. Спроси хоть у Витьки, он вон во дворе, – парировал Сашка.
По пути на речку ребята всегда проходили мимо огороженного пряслами надела Красновых. На поле, засеянном кукурузой, выделялись редкие, но высокие и крупные стволы подсолнечника. Самый большой подсолнух с самой крупной шляпкой возвышался с краю, возле самой дороги. Сашке интересно было наблюдать, как обрамленный желтыми листочками серо-черный круг всегда был направлен в сторону солнце. Он поворачивался своё круглое лицо вслед за дневным светилом, словно своим взглядом сопровождал его движение по небесному пути. Утром подсолнух смотрел на восток, к вечеру – на запад. И так каждый день, подставляя себя живительному свету, впитывал энергию и тепло, набирал силу, пока не затвердеет лузга, не нальётся крепостью и маслом семечка, не пожухнет и опадёт жёлтая рамка круга.
Чего греха таить, у ребят давно чесались руки от желания сорвать этот самый большой круглый проводник солнца. Тут не помогали Сашкины уговоры выполнять обещания не брать чужого, их не устрашало неминуемое наказание, не менее страшное, чем за похищенный солидол. Ребята были настроены решительно и без участия Сашки. Казалось, что судьба подсолнуха-великана предопределена окончательно и бесповоротно. Но тут, словно из-под земли, вырастала зловещая, похожая на сказочную бабу Ягу, фигура бабы Веры, такая же сгорбленная, старая и морщинистая, с палкой-клюкой в руках. Она грозила своим кривым коричневым пальцем и скрипучим хриплым голосом.
– Уж я вам сорву, анчутки окаянные! Прясла мне изломаете! А то я вас сейчас этой палкой, да по спинам! – скрипела бабка, прогоняя детей.
Она всякий раз обзывала ребят анчутками или бесенятами. Правда, обзывалась беззлобно, больше для острастки, что только веселило их. Внешний вид и угрозы не пугали ребят, но получить клюкой по спине явно не хотелось. Поэтому заветный подсолнух оставался на месте.
А вчера, как обычно, проходя мимо, ребята надеялись увидеть заветный подсолнух, но на месте его уже не было. Ребята опешили. Кто мог посягнуть на их, казалось уже присмотренный и примеченный предмет вожделения? Опять неожиданно, словно из-под земли появилась баба Вера. Она протягивала Сашке подсолнух, тот самый желанный зеленовато-желтый круг туго набитый серо-черными семечками.
– Держите, анчутки! Для вас же растила и от вас же берегла, чтобы хоть чуть-чуть налился зрелостью. Да наломайте ещё початков в огороде. На костре подпечёте, вкусно будет. Да только прясла мне не поломайте! – махнула клюкой бабка.
– Спасибо, бабушка! – почти хором ответили ребята и бросились ломать початки кукурузы.
А Сашка стоял растерянный и смущенный, держа в руках, не украденный, а полученный за выдержку, соблюдение отцовского завета и своего обещания, подарок! И голос бабки не казался уже Сашке скрипучим, и лицо было не таким уж морщинистым и старым, а даже симпатичным, с какой-то девичьей задоринкой и блеском глаза. Только руки, заскорузлые и натруженные, со скрюченными пальцами были такими же старыми и некрасивыми. Сашке так захотелось погладить эти руки. Он прикоснулся к ним, провел своей маленькой ладошкой по узловатым пальцам, как бы прося прощения за плохие мысли, за свое пренебрежение к старости, которое он допускал ранее при виде этой старушки. Баба Вера всё поняла, поняла без слов, и в её глазах навернулись слезы.
– У тебя доброе сердце, дитя. Сохрани его по жизни. И помни, что в каждом человеке, молодом или старом, красивом или уродливом тоже есть добро, пусть не всегда видимое. Храни тебя, Бог! – тихо сказала баба Вера, тыльной стороной ладони вытерла слезу и тихо, опираясь на свою клюку, побрела к дому.
Сашка стоял оглушенный, поражённый словами этой сказочной старушки, пока ребята с охапкой початков в руках не потащили его к речке.
Дети разломали подсолнух поровну, и в тот день Сашка упивался, наверное, самыми вкусными в своей жизни, ещё незрелыми, бело-мягкими семечками. И початки, нанизанные на острые палочки, поджаренные на костре, с взорванными от огня зернами и почерневшими боками, были просто объедением. Этот день стал незабываемым, особенным, значимым.
– Сегодня накупаетесь, а завтра пойдёте работать на зерновой ток! Хватит лень погонять, надо и людям помогать. Зерно в поле осыпается, скорее надо убирать. Людей не хватает, а работы много, – матушка горестно покачала головой.
– Мам, так мы это в раз, хоть и сегодня! – радостно ответил Сашка.
– Ладно, ладно уже. Я бригадиру сказала, что вы с завтрашнего дня прискачете. На многое от вас не рассчитываем, но с вами веселей, да и знать будете, как хлебушек достаётся, – согласилась матушка.
Жатва, жатва, страда – основное, главное летнее событие в деревне! Вот когда люди работают без устали, день и ночь, когда время, как бы сжимается и превращается в один долгий день, с небольшими перерывами на еду и короткий сон, да и тот, посменный, одни дремлют, а другие работают.
Все ребята любили это время года и ждали страду, хотели быть полезными старшим. Участие в сборе урожая вызывало у них неподдельную гордость и причастность к чему-то значимому и взрослому. Зерновой ток представлял собой большую забетонированную открытую площадку, примыкающую к крытому навесу, куда складировали готовое зерно для сдачи на элеватор или же для будущей посадки, как семенное. Зерно не должно быть сырым, сгниёт сразу, или же не залёживаться, перегорит, спечётся быстро. Здесь работали в основном женщины и дети. Сушили и провеивали зерно, бросая его лопатами на черпаки веялок и ленты транспортеров. Старик-механик следил за работой агрегатов, быстро ремонтировал и устранял поломки. При этом постоянно подтрунивал над работающими женщинами, шутил и рассказывал байки. Казачки громко смеялись, не злобно отвечали на дедовы колкости и постоянно пели. Без песни нет работы – говорили в деревне. А петь они умели! Каждая песня как рассказ о женской нелёгкой казачьей доле, о любви и ненависти, страдании, тоске и ожидании счастья.
Приезжала машина, шофер шутил с девчатами, откидывал задний борт, зерно ссыпалось на площадку, новая порция для обработки готова. И тут для ребят наступал самый счастливый момент. Водитель махал рукой, и двое из них быстро оказывались в кузове грузовика, обшитом презентом, чтобы не просыпать, не потерять зерно при перевозке. Сашка становился, держась за высокий передний борт, и подставлял лицо жаркому обдувающему ветру. Он наслаждался скоростью езды и красотой окружающей сельской природы.
Вот и хлебное поле. Комбайны идут в рядок, друг за другом, оставляя за собой ровные рядки сжатой соломы, как косари на лугу в косовицу. Трубы шнеков вибрируют в ожидании выдачи новой порции намолоченного зерна. Машина подъезжает к комбайну, подставляя пустой кузов под устье выхода намолота. Теперь они движутся вместе, синхронно, словно связанные одной нитью – золотым потоком зерна. Из шнека в кузов сыплется сверкающий в солнечном свете хлеб! И тут уж не зевай, лопатами раскидывай зерно равномерно, чтобы не гонять полупустую машину! Зерно с пылью, но хлебный запах стоит такой, даже дух захватывает!
– Молодцы ребята, хорошо затарили машину! Поправим брезентовую накидку, чтобы не потерять по дороге наше добро. А теперь марш в кабинку! К обеду ещё пару ходок надо сделать, – кричит шофер, пересиливая шум машины и грохот комбайна.
Вот, она, красота и удовольствие – сидеть в кабине грузовика Газ-51, выставив в открытое окно свой локоть, вдыхать запах бензина и подпрыгивать на пружинах сиденья, покрытых коричневым дерматином, по- взрослому, как большой!
Обед в поле всегда незабываем. Колхозная повариха тетя Даша-Пулеметчица приезжает на машине с бидонами и подстилками. Она всегда машет белым полотенцем, как военный парламентёр, созывая на обед комбайнеров и всех, кто есть в поле. Пулеметчицей её прозвали за говорливость, мол, выдает столько слов в минуту, как пулемет Максим. Не высокая, средних лет, кругленькая, как колобок и шустрая как мышонок, с красивыми льняными волосами, спрятанными под белой легкой косынкой, и всегда веселыми глазами, курносым небольшим носиком, родинкой на верхней сочной губе, она была любимицей всей деревни, всего колхоза. Её отличало какое-то повышенное внимание к людям, стремление живого участия в решении их проблем, непременного оказания помощи и заботы. Поэтому готова была отдать последнее, чтобы не видеть чьего-то горя или грусти. Но главное – она считала почему-то всех голодными и старалась непременно и срочно их накормить. Сашка наблюдал такой случай, когда тётя Даша в кругу подруг взяла из общей корзины яблоко, надкусила его и протянула соседке, мол, на тебе, оно такое вкусное, а я себе возьму похуже. Все долго смеялись, а тётя Даша, смущаясь и краснея, объясняла, что так наголодалась в послевоенные годы, что это чувство голода до сих пор не выходит из головы.
На большом покрывале, расстеленном на скошенном участке поля, быстро раскладывался хлеб, ноздреватый и пахучий, нарезанный крупными кусками, ломтики сала с мясной прослойкой, пучки зеленого лука и головки чеснока. Тётя Даша успевала одновременно накрывать скатерть и зачерпывать из бидона воду для умывания едоков. Комбайнеры, потные и запыленные, с белыми пятнами вокруг глаз от защитных очков, водители автомашин и ребята-помощники выстраиваются в рядок. По очереди, не торопясь, мыли руки, умывались под веселым надзором и неустанными разговорами Пулеметчицы, держащей в одной руке черпак с водой, в другой – полотенце. Только после этого всем выдавались ложки.
– На второе сегодня вам новое блюдо, вычитала в газете. Называется – макароны по-флотски! А на завтра побалую вас пловом, председатель дал разрешение на забой барашка, – с гордостью объявила кормилица.
Ну, а традиционный Дашин борщ, этот шедевр поварского искусства был просто сказочно вкусен. Вприкуску с салом и чесноком, да ещё с черным теплым хлебом, да со сметаной – пальчики оближешь! Повариха сначала накладывала в глубокие металлические миски из отдельной кастрюли уже нарезанные куски мяса и только затем большим половником – золотистый, пахнущий капустой и приправами борщ. Сашка замечал, как тётя Даша старалась положить ребятам куски мяса побольше. Взрослые на это одобрительно кивали головами, говорили, что мол, это для их роста и силы. А комбайнер, дядя Никифор, сидящий рядом, незаметно подкладывал часть своих кусков в Сашкину миску. На детское возмущение он одобрительно ухмылялся.
– Жуй, жуй, дитя, у тебя зубки молодые, крепкие! И будут ещё крепче. А у меня зубов мало, не прожую я такое мясо, – явно лукавил колхозник, глядя на ребенка теплыми и ласковыми глазами.
Его крепкая и жилистая ладонь погладила Сашкину голову. Ребята видели и чувствовали, пусть немного грубоватую, чисто мужскую, не всегда открытую и явную, заботу и любовь старших по отношению к ним. Взрослые растили себе достойную смену и вкладывали свою душу в них. Чему же тут удивляться?
– Какое такое жёсткое мясо! Я его вываривала, как полагается! – с обидой в голосе возмутилась повариха. Потом поняла хитрость комбайнера и уже по-другому, примирительно добавила, что мол, бывает и у неё огрехи!
Все обедали не торопясь, с наслаждением, с явным уважением к пище и самой поварихе.
Дождавшись достойной оценки нового второго блюда (макароны по-флотски были просто изумительными!), тетя Даша засобиралась уезжать.
– Пустую посуду, сложите в ведро, остатки хлеба – в кастрюлю, да крышкой накройте, дабы не заветрелся. В бидоне компот, сами наберёте, сколько хотите. А, я, поеду других кормить, на обратном пути всё заберу, – улыбаясь, распорядилась Пулеметчица.
Помахала рукой, умчалась, укатила весёлая и добрая душа. Стало тихо, знойно и немного грустно. Закончив обедать, выпив по большой алюминиевой кружке компота, мужики, молча, как по команде закурили. У всех были папиросы «Север». Правление колхоза закупило в Сельпо партию папирос и выдавало всем в поле на сутки по две пачки, чтобы не отвлекались от работы и не бегали в магазин. Работников это устраивало и папиросы нравились.
Мужики курили, молча, как бы украдкой, согнувшись, сбивая пепел себе в ладони. Затем, поплевав в эту же ладонь, тушили в ней окурки и с силой затаптывали в землю – не дай Бог допустить пожара, солома как порох, загорается моментально! Береженого Бог бережёт, свой хлеб, свое поле, свои и заботы!
– Ну, хватить сидеть, пора и за работу, – сказал кто- то.
Мужики, как по команде, встали, так же молча, пошли. Комбайнеры с помощниками к комбайнам, шоферы – к автомашинам, ребята, собрав посуду и хлеб, как велела Даша-Пулеметчица, побежали следом.
Сашка стоял и смотрел на удаляющихся людей, запылённых и пропитанных потом, натруженных и уставших, взрослых и молодых, но таких крепких и сильных, добрых и чистых душой, где нет места злости, зависти, подлости и предательства.