– Как же ты живешь? – изумленно ахнула фифа.
– Очень даже хорошо, – я неприветливо отрезал.
– Вот хамить мне не надо. Это вредно для здоровья, – фифа помолчала и заявила безапелляционным тоном. – Хорошо, я подарю тебе мобильник, а ты должен дать слово, что обязательно придешь ко мне.
Я не любил, когда мне приказывали. Отвечать за крадунские шалости – всегда пожалуйста, но было не нутру, когда меня пытались ломать через колено. Но спорить с фифой я не стал. Я кивнул головой, чтобы быстрее расстаться с фифой, но она удивленно спросила:
– Кто будет вещи носить?
– Чьи вещи? – я не понял.
– Сергея Петровича.
– Как, он съезжает от нас? – невольно вырвалось у меня, хотя прекрасно понимал, что рано или поздно отставной судья покинет мою мать.
Фифа провела кончиками пальцев по моей щеке, и у меня закружилась голова от её духов и нежного запаха женской кожи:
– Я всегда знала, что ты добрый и отзывчивый, только прикидываешься ежиком. Не порть мнение о себе. Помоги Сергею Петровичу.
Мне ничего не осталось, как согласиться и идти за вещами. Я никак не мог понять, почему такой важный человек, как отставной судья, сначала сбегает от неё, как нашкодивший школьник с урока, а потом, когда она пришла за ним, как побитая собачка, виляя хвостиком, согласился вернуться. Неужели он такой слабохарактерный? Мне всегда казалось, что судьи по натуре люди жесткие и невыносимые, неподвластные эмоциям, им постоянно приходится выносить приговоры и ломать жизнь людей. Выходит, Сергей Петрович просто слизняк. Впрочем, не мое это дело, только мать было жалко. Я поднялся в квартиру. В коридоре стояли вещи Сергея Петровича. Он сидел на кухне с матерью и пил чай. У них были заплаканные лица. Сергей Петрович сказал грустным голосом:
– Прощай, моя дорогая, – и неожиданно расплакался. Следом заплакала мать. Опять слезливая сцена. Я подхватил вещи и вынес их к лифту.
– Постой, – Сергей Петрович поплелся за мной.
В лифте он, отвернувшись, молчал, а когда мы спустились на первый этаж, надтреснутым голосом, сказал:
– Береги мать. Она у тебя хорошая женщина, – неожиданно, ухватив меня за полу куртки, прошептал, хотя мы в лифте были вдвоем. – Берегись моей падчерицы. Она волчица, которая крутит мужчинами. И тебя не пожалеет. Не соглашайся с ней ни в чем. Она опасна и ядовита, как гремучая змея.
Сергей Петрович, смущенно поправил мою куртку и больше не проронил ни слова. Я погрузил вещи в багажник хорьха, вокруг которого собрались мальчишки, глазевшие на автомобильную диковинку. Фифа помахала мне ручкой, автомобиль, роскошно порыкивая басовитым мотором, уехал. Я остался на автомобильной стоянке, и мне совсем не хотелось идти домой. Там будут слезы и причитания. Провалилась очередная попытка моей матери создать, как она говорила «нормальную семью». Я не вписывался в понятие нормальной семьи, был непутевым сыном, доставлявший матери одни огорчения. Мать опять будет выть, пить в лошадиных дозах валерьянку, пить коньяк/, обзванивать таких же одиноких стареющих приятельниц и жаловаться на свою неудачную судьбу. Ненавижу нытье.
Уходя со двора, я оглянулся. В трех башнях ярко светились окна. На стоянку, одна за другой, подъезжали машины, глушили моторы, тушили фары, хлопали дверцы, выпуская на асфальт семейства, что дробной рысцой устремлялись в одну из трех башен. Там они, как полагали, надежно закрывались на множество замков, повторяя избитую истину «мой дом – моя крепость», забывая, что в башне нельзя устроить маленькую крепость. Это были соты огромного человейника, производившего, в отличие от пчел, не вкусный мед, а неразрешимые горькие проблемы. У этих, нормальных, рабочий день закончился, а у меня, крадуна, только начинался. В кошельке было пусто, и я решил прошвырнуться по магазинам, чтобы заработать денежку.
Домой я вернулся под утро. Я думал, что мать спит, но кухне горел свет и, как обычно, сильно пахло валерьянкой. Мать вышла в коридор. Я поразился, как она постарела. Раньше мать любила повторять, что она – женщина в самом расцвете лет, а сейчас передо мной стояла сгорбленная старушка, лицо опухло, под глазами огромные синяки. Мать прижалась ко мне и заплакала. Я стал гладить её по спине.
– Сыночек, сыночек. – только и смогла сказать мать сквозь рыдания. – Я никому не нужна, я никому не нужна… У меня больше нет сил. Я хочу умереть…
Я продолжал её гладить по спине и ничего не говорил, понимал, что мои слова будут фальшивыми и вымученными. Я не умею утешать. По опыту знал, должно пройти время, чтобы мать пришла в себя и занялась поиском очередного мужчины, с которым могла скоротать старость. Я отвел мать в её комнату и, как маленького ребенка, уложил в постель и долго сидел рядом. Мать ухватила меня за руку и не отпускала, пока не уснула. Потом, на цыпочках, прошел в свою комнату, надел наушники синхайзер, что недавно «приобрел» в магазине, и поставил музыку. Разумеется, это была Омега. Хоть я помнил каждую ноту из их альбомов, но дядя Бенка со товарищи опять увлек меня в космические дали. Это было просто здорово, что песни были на венгерском языке, они не мешали думать и мечтать. Еще раз повторюсь, мне двадцать пять, но продолжаю мечтать, как сопливый мальчишка. Мне от рождения ничего не было дано, зато однажды моя жизнь счастливо изменится в лучшую сторону, я вырвусь из нищеты, разбогатею, у меня появится новая дорогая тачка и, самое главное, я куплю (именно куплю) для матери подходящего ей мужчину. Вместе с музыкой группы Омеги я взлетал все выше и выше в космические дали, и на самом пике меня вдруг опускало в глубокие темные воды, где с беспощадной ясностью понимал, что ничего не изменить и ничего после себя не оставлю. Вывод один – чем быстрее сдохну, тем быстрее закончится нелепая комедия под названием жизнь Алимчика Фейломазова, не знавшего отца, ни родни, не получившего в наследство ни полушки, и остается прозябать в нищете и завидовать жизни другим, которые родились с серебряной ложкой во рту. Однако музыка вновь возносила меня в небеса, я пронизывал облака, дотягивался до звезд, что ласкали меня нежными лучами и шептали: поплачь и усни, поплачь и усни, и не отчаивайся. В другой жизни у тебя будет все, поэтому терпи, терпи, терпи… Я уснул, убаюканный нежностью звезд. Сейчас редко вижу сны, зато в детстве, когда рос, я летал и видел, как развиваются мои волосы цвета спелой пшеницы, кожа белая, и я не чернявый и презираемый всеми метис, отчего меня не принимали ни русские, ни хачики.
Утром мать позвала меня завтракать. Она выглядела не очень хорошо: покрасневшие глаза, мешки под глазами, но голос бодрый, а осанке позавидовал бы кадровый военный. Благодаря такой осанке мать казалась стройной и юной девушкой, без довеска в виде великовозрастного сына-балбеса. Меня всегда поражала способность матери, еще вчера лившей безутешные слезы над судьбой-кручинушкой, на следующий день резко стряхнуть с себя проблемы, и самое главное – забыть о них! Я понял, что Сергей Петрович уже в прошлом и забыт. Пройдет пару дней, и мать вновь ступит на охотничью тропу в поисках добычи в виде очередного мужичка или с хорошей пенсией, или с хорошим заработком. Поэтому да здравствует моя мать, успешно преодолевающая любые трудности жизни!
Часть 3
На подушке две головы: короткоостриженная, – это моя, а другая, с длинными каштановыми волосами, принадлежит моей неожиданной подруге, у которой я живу, или точнее ночую, уже месяц. Она старше меня, наверное, лет на пятнадцать, но разве это что-то меняет? В постели все равны, а зрелым женщинам так хочется заполучить молодого жеребца, из которого так и прет сексуальная энергия. Моя неожиданная подруга – небольшого росточка ухоженная женщина, не расплывшаяся, словно квашня, подобно многим русским женщинам. Детей у неё нет. У неё крупная, уже начинающая обвисать грудь и большая упругая задница. Моя подруга не говорила, где работает, но из обмолвок я понял, что она музработник в детском саду. У неё в зале стояло электронное пианино, и она часто разучивала детские песенки, подпевая себе приятным грудным голосом. Мне нравилось садиться рядом с ней, осторожно поднимать полы халата и гладить бедра. Сначала она терпела, потом сердилась, сбивалась с ритма и текста песенок, и притворно била по рукам. Но я был настойчив, и она, тяжело дыша, падала на палас. Занавес! О дальнейшем рассказывать не хочу.
Я живу в огромной многоэтажной башне на десять подъездов. Рядом стоят еще две таких башни. Между ними – детская площадка с горками и качелями, а рядом – автомобильная стоянка. Под башнями были подземные парковки, стоившие очень дорого, поэтому жильцы экономили, оставляя свои машины на стоянке. Там я познакомился с нынешней подругой случайно-банальным образом.
Поздняя весна. Вечер. Прошел дождь, под ногами расплывались лужи с бензиновым налетом, фонарей было мало, и я шел по автомобильной стоянке к своей башне, лавируя между грязными автомобилями. Сначала услышал женский крик, потом возбужденные мужские голоса, повернул голову и увидел, как два великовозрастных оболтуса наскакивают на женщину, пытаясь вырвать у неё сумку. Она взывала о помощи, шипела, как разъяренная кошка, но площадка была пуста, и помочь было некому. Силы были не равными, оболтусы порвали ремешок и завладели сумочкой, и тут на просцениуме появился ваш покорный слуга. Хоть я и не в ладах с законом, «крадун на заказе», и за плечами уже два судебных приговора, но по мне обижать женщин плохо. Я вырвал сумочку из рук одного из них, но второй не согласился с тем, что так легко придется расстаться с только что полученной добычей, и засветил мне в глаз.
Я попытался увернуться, наткнулся на грязный бок машины, кулак попал в нос, кровь потекла по губам, и почувствовал её соленый вкус. У меня попытались вырвать сумочку, я споткнулся о бампер, пошатнулся, и чтобы не отдавать сумочку, подбросил её вверх. Злополучная сумочка на мгновение зависла в верхней точке и под воздействием гравитации устремилась к земле, где её ловким приёмом, подпрыгнув, поймала женщина, которая видно в юности играла в волейбол. Неудачливые воришки грустными глазами проследили, как исчезла их законная добыча, вяло попрыгали на меня, вымещая злобу за утрату добычи. Мы обменялись ударами, мне еще раз попали по лицу, и, выкрикивая в мой адрес угрозы, подростки неспешно удалились. Они жили в одной из башен, поскольку других жилых домов поблизости не было. Я осмотрелся: куртка была в грязи, лицо ощутимо побаливало, а когда провел по нему рукой, увидел на ладони кровь. В горячке запамятовал, что попали по носу. Надо идти домой, зализывать раны и выслушивать очередные нотации мамаши по поводу непутевого сыночка, что как свинья, везде найдет грязь и драку. Луна была крупная, сочная и пахла антоновскими яблоками[7 - «Луна была крупная, сочная и пахла антоновскими яблоками» – цитата из повести С.Малашенко «Луна с правой стороны», 1926 г. Эта повесть в свое время приобрела скандальную известность. Впоследствии повесть была под запретом и её не переиздававали], и была у меня с правой стороны. Неужели я сделал что-то хорошее? Тьфу!
Незнакомка, чью сумочку я успешно спас от незадачливых воришек, холеной ручкой взяла меня за подбородок, внимательно осмотрела меня, и безапелляционно заявила: «пойдемте ко мне домой, а вам лицо поправлю». На мои вялые отнекивания женщина не обратила внимания, а только попросила взять сумку с продуктами из автомобиля. Я, как послушный телок, послушался и донес увесистую сумку до второй башни. Лифт вознес нас на восемнадцатый этаж.
В узком лифте я прижался к стенке, чтобы не испачкать женщину грязной курткой. Под яркими лампами лифта сумел разглядеть лицо женщины. На вид ей было около сорока лет, лицо еще было свежим, однако тонкие морщинки его уже основательно прорезали. У нее был высокий лоб, узкие бровки, небольшие серые глазки, прямой нос, плотные губы и нежный овал подбородка. Волосы из-под вязаной шапочки пленительно рассыпались по плечам, а какая у неё была фигурка! От неё приятно пахло духами и зрелым женским телом. У меня аж слюни потекли, геронтофил, мать его, так внезапно захотелось эту женщину! Но руки распускать не стал, боялся схлопотать по многострадальной физиономии. Потом, незнакомка, не была дешевой и доступной женщиной.
Незнакомка открыла дверь квартиры. Яркие лампы осветили прихожую. Она сняла обувь, и сразу уменьшилась в росте, такие у неё были высокие каблуки. Я топтался в нерешительности, не зная, куда деть грязную куртку. Вместо вешалки был встроенный шкаф с огромным зеркалом. В нем отразилась моя небольшая фигура, одетая в старенький растянутый свитер, китайские джинсы и кроссовки. Незнакомка, видя мое смущение, взяла куртку и обронила: «разувайся и проходи на кухню, будем лечить твое лицо». Тут я впал в ступор. В свое время мне не повезло, вместо фирменных по ошибке «увел» китайские кроссовки, от хождения в которых запах от носков был сногсшибательно неприятным. Вдобавок я не помнил, дырявые или нет у меня носки. Не хотелось предстать перед такой ухоженной женщиной бомжем бомжевичем, хотя никогда не обращал внимания на вещи, которые носил. Красивые женщины на меня внимания не обращали, да и денег на них не было, а те, которых использовал по физиологической надобности, потом не хотел встречать. Очень подержанный был у них вид. Зачастую пьяненькие, обремененные кучей детей, поэтому с отвислыми грудями, мягкими безобразными животами, с целлюлитом на толстых задницах. Хорошо, если мылись и не воняли потом. По пьяни сходило. Была, правда, одна неожиданная любовница. Я был знаком с русской парой с дочуркой около трех лет, для которой её папашка заказал большую виниловую куклу Айзу-блондинку от Munecas Antonio Juan[8 - Munecas Antonio Juan – испанский кукольный бренд, производитель игрушек, одежды и т.д.]. Я охнул про себя, когда увидел её цену. Не спрашивайте, как я исхитрился вынести эту куклу в коробке из магазина. Это отдельный рассказ, который не имеет отношения к моей истории. Забирать пришла мать этой девчушки. Ей было лет тридцать, красивая, свежая, с хорошей фигурой и очень округлой попкой. У неё была смазливая мордочка в обрамлении льняных волос, а глазки игриво постреливали по сторонам. Увидев эту мамочку, моментально захотелось ухватить её за попку и хорошенько помять, а потом задрать подол. Я прямо намекнул мамочке о желании познакомиться с ней поближе. Я не стеснительный. Но в ответ она презрительно фыркнула, а в глазах я прочел: я честная замужняя женщина, а тут клеится грязный черножопый. Брр, отвернулась, и пошла, виляя аппетитным задком. Я долго смотрел ей в след. Что ж, переживем и это оскорбление, мне не привыкать. Но однажды я попал к знакомому, который покупал у меня всякое разное барахло. Он жил один в большой запущенной квартире. Когда я вошел в зал, то застыл, пораженный. На продавленном диване лежал пьяный в умат папашка, что заказывал куклу. Но самое главное было в другом: на меня нахально, в упор, смотрела белая женская задница, которую я моментально узнал. Эта была та мамочка, что отвергла меня. Положив локти на стол и, уронив на них голову с копной льняных волос, она, отклячив задницу, и расставив ноги, застыла в этой неудобной позе. На пояснице, на задранном подоле платья, стояла миска с квашенной капустой. Знакомый, цапнув капусты с миски, хлопнул мамочку по заднице. Та что-то промычала, не поднимая головы, а знакомый спросил:
– Хочешь? Мне надоело её уже драть.
Я моментально вспомнил презрительный взгляд этой мамочки, и такая меня обуяла злость, что тут же приступил к действию. Мамочка тихо ойкнула, когда грубо вошел в неё, а потом от наслаждения стала выгибать спину. Нетерпеливыми руками я мял её роскошный зад, тискал груди и мстил, мстил и мстил этой белой женщине за все унижения, что испытал в жизни. С одной стороны это было подло, а с другой восхитительно. Я, изгой, обладал красивой белой женщиной. Знакомый ходил вокруг, цапал с тарелки капусту и подбадривал меня. Потом взял смартфон и сделал несколько снимков. Мне стало противно, и, напоследок, смачно хлопнув мамочку по округлой попке, ушел.
Но на этом история не закончилась. Знакомый мне принес снимки, где я был запечатлен в паре с мамочкой и восхищенно прицокнул языком: «как в настоящем порно». Очень удачно получилось, особенно, когда мамочка повернулась лицом к камере. Я хотел порвать эти снимки, но забыл про них. Однажды ко мне вновь пришел папашка, заказать для дочки кроссовки со светящейся подошвой и зимние сапожки. За обновками пришла мамочка с дочкой. Дочка, увидев кроссовки, радостно запрыгала: «какие классные светлячки!». Мамочка, глядя на меня, опять презрительно фыркнула и подала мне деньги царственным жестом, словно отдавала деньги не за товар, а подавала милостыню. Я вскипел, но сдержался, а мамочка надменно поинтересовалась по поводу зимних сапожек.
– Через неделю будут, приходите, – буркнул я, и меня неудержимо потянуло к этой красивой и ухоженной женщине, что так разительно отличалась от моих подруг, хотя и сама, оказалось, была не без греха.
Ровно через неделю мы встретились. Я передал мамочке обещанные детские сапожки, дочка опять запрыгала вокруг них, а я, помедлив, передал мамочке конверт с фотографиями.
– Что это? – недоуменно спросила она.
– Посмотри, это тебе привет от нашего общего знакомого.
Мамочке достаточно было увидеть только одну фотографию, как она растерянно охнула, побледнела и пролепетала:
– Откуда это? – а потом неожиданно разъяренно закричала. – Я тебя посажу за изнасилование, коз-зел!
– Можешь, – спокойно согласился, – только сначала тебя муж прибьет, когда увидит эти снимки.
Она неожиданно залилась слезами. Дочка стала дергать мамочку за руку:
– Мама, мама, не плачь. Что тебе сделал этот плохой дядька? Я пожалуюсь папе, он его побьет. Мама, пожалуйста, не плачь, а то и я заплачу.
Я присел и посмотрел девочке в глаза:
– Просто твоя мама узнала неприятные новости о нашем общем знакомом. Не надо плакать.
Девочка посмотрела на мамочку:
– Это правда?
Мамочка вымученно улыбнулась:
– Да, доченька, не надо плакать. Я больше не буду, – а потом зло посмотрела на меня. – Что хочешь за эти фото?
Мой ответ был краток:
– Тебя.
Мамочка вспыхнула, хотела сказать что-то обидное, но потом сникла: