Куда как сложнее дело обстояло со словом сегодня. Его значение всякий раз менялось и зависело исключительно от того, с какими словами соседствовало. Нечего и говорить о том, что когда слово сегодня прозвучало из уст казначея вместе со словом золотой (пусть даже серебром), дальнейшие слова мгновенно теряли какой бы то ни было смысл. Они поблекли, как блекнет свеча при восходе солнца. Однако, не желая открывать свои истинные чувства перед казначеем, магистр принял самый независимый вид и отвечал спокойно, даже с лёгким разочарованием в голосе:
– Конечно, господин Растраер, если это удобно вам, то и мне, думаю, тоже подойдёт. Ведь деньги, в конце концов, это всего лишь деньги, а золотом или серебном… Какая, в сущности, разница?
– Болван! Тупица! Деньги – это власть! Деньги – это свобода! Деньги это всё, чего не хватает такому жалкому существу как ты!
Из-под мантии магистра раздался душераздирающий писк. Растраер внимательно посмотрел на Майнстрема поверх очков и достал из ящика своей конторки небольшой холщовый мешочек.
– Извольте получить, магистр Щековских. Тут ровно пять золотых. Серебром.
Магистр деланно небрежно взял в руки мешочек.
– Пересчитывать, пожалуй, не буду, – улыбнулся он казначею.
В ответ тот лишь проводил его до дверей усталым и немного разочарованным взглядом. Ах, как много знают о нас те, кого мы считаем всего лишь малозаметным эпизодом своей жизни. Ведь кому, как ни Растраеру было прекрасно известно, что значили эти нечаянные деньги вечно нищему магистру изящной словесности. Но, как человек мудрый, а главное, опытный, господин казначей предпочитал хранить это знание безмолвно.
Выходя из университета в весьма приподнятом настроении, Майнстрем едва не столкнулся нос к носу с верховным магистром Триангулюром Эссексом. Но, вовремя умерив шаг и постояв за колонной пару минут, господин Щековских буквально выпорхнул из университета, счастливо избежав неловкой встречи. Он всё ещё испытывал трепетный ужас, особенно, когда думал о неисполненном (и прослушанном!) поручении. А ведь верховный магистр непременно спросил бы об этом.
Однако опасения Майнстрема были напрасны, все мысли Триангулюра сейчас были заняты… выпечкой. Да-да! Даже самым достойным и уважаемым не чужды размышления о земном! В то время магистр Триангулюр размышлял, достаточно ли поднялись плюшки госпожи Дорины и не слишком ли много орехов она положила в начинку на этот раз. Был вечер среды, а значит, верховный магистр, как обычно, направлялся на кафедру теологии. Триангулюр называл это мероприятие «еженедельным отчётом».
Тамнос Диктум как обычно сидел, развалившись в глубоком кресле и вытянув ноги так, что одна из них высунулась из-под стола, потеряв по дороге мягкую туфлю, очки свалились на грудь, а парик, по всей видимости, решил, что роль подушки для него подходит куда больше, поэтому покоился под морщинистой щекой магистра.
– Тамнос, – позвал Триангулюр. – Ты спишь?
В ответ магистр теологии пошамкал беззубым ртом, немного приоткрыл глаза и, словно разочаровавшись увиденным, закрыл их снова.
– Проснись, друг мой! – верховный магистр легонько потряс его за плечо.
– Ах, это ты, Триангулюр? – Тамнос открыл мутные глаза.
– Да, друг мой, а ещё я принёс плюшки, которые испекла для нас Дорина, и совершенно замечательный чай от господина Папавера. Как уверял меня Сомниферум, этот чай буквально творит чудеса!
– Снова чай? Ты всё ещё надеешься? – магистр Диктум нащупал туфлю и вернул парик на положенное место. – Я признателен тебе за заботу, но ты же знаешь, мой трут почти сотлел.
– Бога ради, не будем об этом, Тамнос. – отмахнулся верховный магистр, присаживаясь в кресло. – Давай лучше наслаждаться чудесным сбором и свежестью выпечки. Ну и сыграем в кости, если ты, конечно, не против. Уверен, что на этот раз мне всё-таки удастся…
– Сегодня раскололось зеркало, Триангулюр. Погребальное зеркало шамана.
– Я не верю в приметы, Тамнос. А, кроме того, я же просил тебя… – запротестовал верховный магистр.
– Я знаю, Триангулюр, почему ты запретил мне копаться в архивах кафедры ведьмовства, – перебил его магистр Диктум. – Но то, что должно произойти, – неизбежно. Глупо этому противиться.
Верховный магистр заметно помрачнел, поднялся, а в голосе его зазвучали привычные грозовые нотки:
– Я не понимаю, как тебе удалось уговорить меня в первый раз! Ведь было же ясно, что из всего архива кафедры тебя интересует только этот проклятый пергамент!
Тамнос Диктум шумно отхлебнул чай и хитро прищурился:
– Я не уговаривал тебя, Триангулюр. Ты проиграл мне в кости! Помнишь?
– Не важно, Тамнос! Это было ошибкой, и я её исправил! Кроме того, я более чем уверен, что этот разгильдяй Щековских запихнёт заклинание в какую-нибудь книгу или выкинет на свалку. В любом случае, думаю, тебе ничто не угрожает.
– Я на твоём месте не был бы так уверен, – усмехнулся магистр Диктум. – Тем более что погребальное зеркало расколол именно он! Знаешь, всего лишь задел его и – бац! Мне даже обидно стало, ведь я в своё время так старался, чем только не колотил его, и ничего! Это знак! Я уверен! А тебе пора смириться с тем, что всё, что должно случиться, произойдёт. Так или иначе. Вот только зря ты решил впутать в эту историю несчастного юношу. Он только усложнит всё дело.
– Ты про Майнстрема Щековских? Знаешь, с его способностями портить всё, к чему ни прикоснётся…
– Ты всё-таки думаешь, у тебя есть шанс? – снова усмехнулся Диктум.
– Надеюсь… Да, я надеюсь, Тамнос, – верховный магистр вздохнул и как-то по-детски виновато посмотрел на друга. – Мне остаётся только надеяться. Я не хочу отпускать тебя.
– Ты за себя боишься или за меня? – спросил Тамнос.
– Я боюсь остаться один… – опустил глаза Верховный магистр.
– Ты не будешь одинок, Триангулюр. Тот, кто послан за мной, останется вместо меня. Таков закон равновесия.
– Но откуда ты знаешь? И потом, мне не нужен кто-то другой! Мне нужен мой друг Тамнос Диктум! – воскликнул Триангулюр.
– Довольно об этом, – примирительно махнул рукой магистр Диктум. – Садись, я в последний раз обыграю тебя в кости. А кстати, с чем сегодня булочки?
– С корицей и орехами, – улыбнулся в ответ Триангулюр и подвинул поднос.
К большому серебряному блюду с плюшками, заботливо прикрытому белоснежной салфеткой подбиралась муха. По всей вероятности, эта нахалка решила, что магистры слишком заняты беседой, и её преступная вылазка останется незамеченной, но она жестоко ошибалась.
Триангулюр ловко сдёрнул салфетку и уже занёс над лазутчицей карающую длань, но Тамнос остановил его:
– Не стоит, друг мой. Тут хватит на всех нас, – улыбнулся магистр.
– Но это же просто муха, Тамнос!
– Неужели ты полагаешь, Триангулюр, что она появилась на этот свет, чтобы так бесславно погибнуть от обычной салфетки? Уверен, её ждёт куда более важная роль!
– Иногда ты удивляешь и пугаешь меня, Тамнос, – отозвался верховный магистр, с опаской поглядывая на друга.
– Тут нет ничего странного и тем более страшного. Просто я думаю, что у всех в этом мире, даже у этой крохотной мушки, есть свой путь и своё предназначение. Кто знает, что уготовал этой мухе великий зодчий?
***
Домой магистр Щековских возвращался в отличном расположении духа. Карман его приятно оттягивал мешочек с монетами, которых, по самым скромным прикидкам, Майнстрему с лихвой хватило бы на пару месяцев безбедной жизни (он даже сможет выслать матери немного!), а вечером его ждало самое модное заведение города и, по истине, достойная компания всеми уважаемого магистра врачевания! Майнстрем наденет свой лучший костюм и уж тогда-то очаровательная Беатрикс не сможет устоять перед ним. А он…
– А он идёт себе мимо и даже в ус не дует! Нет, ну вы только посмотрите на него, уважаемые мои соседи! Вы посмотрите, каков наглец!
Неприятный женский голос принадлежал Ганне, квартирной хозяйке Майнстрема.
– Господин Щековских, я, кажется, к вам обращаюсь! Не смейте проходить мимо, будто не видите меня!
Майнстрем и сам не заметил, как, минуя вереницу узеньких извилистых улочек, оказался на пороге своего дома.
Строго говоря, дом этот принадлежал не ему, магистр всего лишь снимал верхний этаж. Хотя и такое описание не будет совершенно точным. Майнстрему была отведена комнатёнка в верхнем этаже с кривым низким потолком и скрипящими половицами. В ней было безумно жарко летом и чудовищно холодно зимой. Зато там были два совершенно замечательных окна, и, если чуть высунуться наружу и встать на цыпочки, то вид на реку открывался волшебный, что было большой редкостью для Лупхоллена.