Шепот в темноте. Никто не уйдет живым

Марк остановился у поворота, прижался к стене и жестом приказал Вере замереть. Он высунул голову на долю секунды, потом отпрянул назад. Его лицо стало землистым.

— Химка, — прошептал он, едва шевеля губами. — Дверь приоткрыта. И там… там что-то есть. Большое. Стоит посередине.

— Ребенок?

— В дальнем углу. Под столом.

Вера сглотнула. Между целью и ими — препятствие. Их первая настоящая преграда.

Марк показал жестами: Я — вперед, прикрываю. Ты — за мной, к ребенку.

Она кивнула. Никаких слов. Слова были роскошью.

Они выскользнули в коридор. Дверь в кабинет химии действительно была приоткрыта на ладонь. Из щели тянуло знакомым, но теперь побитым страхом запахом — кислотой, щелочью и чем-то сладковато-гнилым.

Марк встал у косяка, готовый рвануть дверь на себя или броситься внутрь. Вера приникла к стене рядом, ее сердце колотилось так, что, казалось, звук должен был привлечь все в радиусе километра.

Она рискнула заглянуть в щель.

Полутьма. Разгром. Опрокинутые столы, осколки стекла, лужи непонятных жидкостей. И в центре этого хаоса, спиной к двери, возвышалось оно.

Тело было человеческим в своей основе — широкие плечи, короткая стрижка на затылке. Николай Петрович. Физрук. Тот, кто всего неделю назад заставлял ее бежать кросс, крича «Давай, Солохина, шевели ногами!». Но теперь эти плечи были перекошены, одно выше другого. Левая рука раздулась в бесформенную дубину, а правая…

Вера отвела взгляд, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Правая рука была длинной, тонкой, с лишними суставами, и заканчивалась не кистью, а пучком острых, окровавленных отростков.

Существо стояло неподвижно, его голова слегка покачивалась из стороны в сторону. Оно прислушивалось. К тихому плачу из-под стола в углу. К их затаенным дыханием за дверью.

И тогда мальчик под столом — маленький, испачканный, с лицом, мокрым от слез, — увидел ее в щели. Его глаза, полные животного ужаса, расширились. Он не крикнул. Он просто прошептал, но в гробовой тишине это прозвучало как выстрел:

— Помогите…

Мутант вздрогнул всем телом. Его голова на кривой шее повернулась к двери с неестественной, механической резкостью. Мутные бельма глаз, казалось, смотрят прямо на Веру, хотя и не видят ее.

Она поняла это за мгновение до того, как существо двинулось. Не к ребенку.

К ним.

— ОТХОДИ! — закричал Марк, но было уже поздно.

Дверь с грохотом вырвало с петель, и в проеме, заполняя его собой, встало кошмарное воплощение их худших догадок. Рот, усеянный иглами, распахнулся в беззвучном рыке.

И началось.

Время замедлилось. Вера увидела, как его хлыстообразная правая рука свистит в воздухе, описывая дугу, чтобы снести ей голову. Она инстинктивно пригнулась, чувствуя, как ветер от удара шевелит ее волосы. Острые отростки впились в шкаф позади нее, с треском расколов дерево.

В поле зрения метнулась тень — Марк. Он не отпрыгнул, как она ожидала. Он бросился вперед, с низким криком, больше похожим на рык зверя, и вонзил свою металлическую линейку в раздутую, бугристую плоть левой руки мутанта.

Раздался глухой, мокрый звук, будто ткнули в гнилой фрукт. Черная, густая жидкость брызнула из раны. Мутант даже не вздрогнул от боли, казалось, он ее не чувствовал. Но атака отвлекла его. Его голова резко повернулась к Марку, и та самая дубиноподобная левая рука, с торчащей из нее линейкой, взметнулась, чтобы раздавить его.

Марк отпрыгнул, но не достаточно быстро. Край дубины задел его по плечу. Он вскрикнул от боли и кубарем откатился в сторону, ударившись спиной о демонстрационный стол. Стеклянная посуда на нем звеняще задрожала.

Теперь существо оказалось между ними. Его внимание переключилось на Марка, который был ближе, громче и теперь явно ранен. Оно сделало шаг к нему, волоча свою изуродованную тушу.

Вера осталась у двери. В панике ее взгляд метнулся по разгромленному кабинету. Нужно было оружие. Настоящее. На столе у окна валялись инструменты — щипцы, спиртовка, колбы. И тут она увидела это. Большая пластиковая канистра, опрокинутая на бок. Из ее горлышка вылилась едкая, маслянистая жидкость, прожегшая на линолеуме темное пятно. Этикетка была полуоторвана, но она прочла: «Кислота серная конц. ОПАСНО».

Сердце ее бешено заколотилось. Идея была безумной, смертельно опасной и для них тоже. Но выбора не было. Она бросилась к столу, хватая первую попавшуюся толстостенную колбу — литровую, с узким горлом. Ее пальцы скользили по гладкому стеклу. Она сунула колбу в лужу кислоты, набирая едкую жидкость. Капли попали на ее руку — мгновенное жгучее ощущение, как от крапивы. Она стиснула зубы, не выпуская колбу.

Марк отбивался от мутанта как мог. Он схватил со стола увесистый держатель для пробирок и отбивал им сыплющиеся удары хлысторуки. Каждый удар отдавался болью в его поврежденное плечо. Он отступал, задевая парты, его дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Марк! — закричала Вера изо всех сил. — Вниз! Прямо сейчас!

В его глазах, полных боли и ярости, мелькнуло понимание. И что-то еще — абсолютное, безоговорочное доверие. Он не задал вопрос. Не усомнился. Он просто бросился на пол, прикрыв голову руками.

Мутант, потеряв цель на мгновение, замер, его голова наклонялась, пытаясь уловить звук.

Вера замахнулась. Не в него. Целиться в движущуюся мишень с колбой кислоты в трясущихся руках было самоубийством. Она прицелилась в стену прямо перед ним, в метр от его искаженного лица. И швырнула колбу изо всех сил.

Стекло, описывая дугу, блеснуло в тусклом свете. Оно ударилось о бетонную стену чуть левее, чем она рассчитывала, и разбилось с резким, звонким звуком. Брызги едкой жидкости веером разлетелись по воздуху.

Большая часть попала на стену, зашипев и пустив едкий дым. Но несколько капель — раскаленных, химически агрессивных — угодили мутанту в лицо. В открытый рот. В мутные белки глаз.

Эффект был ужасающим.

Существо издало звук, которого Вера никогда не слышала и надеялась никогда больше не услышать. Это был не крик боли, а что-то более первобытное — визг абсолютной, всепоглощающей агонии. Оно схватилось руками за лицо, вернее, та рука, что могла двигаться, впилась когтями в собственную плоть, а дубина беспомощно барабанила по голове. Кислота шипела, дымилась, разъедая кожу, слизистые. Из его рта повалил черный дымок, и запах горелого мяса смешался с химической вонью.

Мутант зашатался, слепо бросаясь из стороны в сторону, снося остатки мебели. Он был в панике, в агонии, но все еще смертельно опасен.

И тут Марк, все еще лежа на полу, увидел его. Огнетушитель. Ярко-красный баллон в металлическом креплении на стене у выхода, чуть левее от двери. Он подтянулся на локтях, подполз, сорвал его с крепления одной здоровой рукой. Пальцы нащупали чеку — дернул. Направил раструб.

— Вера, отойди! — прохрипел он.

Она отпрыгнула в дальний угол, прижимаясь к шкафам. Струя белой, густой пены с шипением вырвалась из раструба и ударила в ослепленное, безумствующее существо с такой силой, что сбила его с ног. Пена заливала его, обволакивала, проникала в раны, в пасть, в носовые отверстия. Мутант захлебнулся, его конвульсии стали слабее, хрипы — тише.

Марк не отпускал рычаг, пока баллон не опустел. Пенная гора шевелилась все слабее и слабее, пока наконец не затихла совсем. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым, сдавленным дыханием, шипением остатков кислоты и тихими всхлипами из угла.

Вера медленно выпрямилась. Ее руки тряслись. На тыльной стороне левой ладони краснел небольшой химический ожог. Она почти не чувствовала боли. Адреналин все еще гудел в ушах.

Марк опустил пустой огнетушитель. Он стоял, сгорбившись, держась за поврежденное плечо. Его лицо было бледным, покрытым каплями пота и грязными разводами. Он смотрел на пенную груду, которая была когда-то человеком.

— Господи, — простонал он, и в его голосе прозвучала не детская брань, а настоящая, глубокая молитва-проклятие.

Они посмотрели друг на друга через залитый пеной и кровью кабинет. Ни слова не было сказано. Но в этом взгляде было все: шок от того, что они выжили, ужас от содеянного, и немое, еще не осознанное признание: они сделали это вместе. Он доверился ей, чтобы упасть. Она доверилась ему, чтобы закончить это.

Плач из угла снова стал громче, напоминая о цели.

— Эй? — позвала Вера, заставляя свой голос звучать мягче, чем она чувствовала. — Все кончено. Выходи.

Из-под демонстрационного стола выполз мальчик. Он был маленький, щуплый, в порванной рубашке. Его лицо было испачкано слезами, сажей и чем-то еще. В руке он все еще сжимал лыжную палку. Он смотрел на них огромными, полными слез глазами, в которых читался не только страх, но и благоговейный ужас перед тем, что они только что совершили.

— Вы… вы его убили? — прошептал он.

— Да, — хрипло сказал Марк. — Пришлось.

— Он… он сначала был дядей Колей, — заглотал слезы мальчик. — Потом ему стало плохо. Он начал кричать и все ломать. А потом… потом он стал таким.

Вера подошла к нему, медленно, чтобы не напугать. Она опустилась на корточки перед ним.

— Как тебя зовут? Ты один? Где твой класс?

Мальчишка всхлипнул. — Я.. Я Артем. Мы шли на музыку. Нас было много. Потом начался грохот, и все побежали. Я отстал. Спрятался здесь… А он пришел.

Марк подошел к окну, осторожно выглянул во двор. Его плечо явно болело, он бережно прижимал руку к телу.

— Нам нельзя здесь оставаться. Весь район, наверное, слышал эту какофонию.

— Куда? — спросила Вера. В библиотеку теперь долгий путь с ребенком на руках.

— Кабинет директора. На этом же этаже. Дверь — стальное полотно. Окна с решетками. И там… — он умолк, подбирая слова, — там может быть информация. Телевизор. Радио.

Он был прав. Библиотека была их ночным убежищем. Кабинет директора мог стать крепостью.

Пока Марк успокаивал Артема, обещая найти его старшего брата (ложь во спасение, но мальчик ухватился за нее), Вера, преодолевая отвращение, подошла к телу. Она не знала, зачем. Может, чтобы убедиться, что оно мертво. Может, чтобы понять.

Существо под пеной было жалким. Кислота и пена скрыли самые чудовищные детали, но кое-что она разглядела. Кожа в некоторых местах слезла лоскутами, обнажая не мышцы, а какую-то бугристую, сероватую ткань, похожую на кору или хрящ. Ребра, торчащие из спины, были не просто сломаны — они были длиннее, тоньше, заострены на концах, как будто продолжали расти уже после смерти. И на его шее, чуть ниже уха, пульсировал (или ей показалось?) огромный, воспаленный нарыв с черными, паутинообразными прожилками, расходящимися под кожей.

Это не было просто уродство. Это был процесс. Болезнь, перестраивающая тело на ходу. И это пульсирующее нечто… выглядело как источник. Как очаг.

— Вера, — окликнул ее Марк. Он стоял у двери, одной рукой держа за руку Артема. — Идем. Сейчас.

Она кивнула, отводя взгляд от мертвого тела. Она взяла мальчика за другую руку. Их маленький отряд — раненый юноша, обожженная девушка и перепуганный ребенок — выскользнул из кабинета химии и двинулся по темному коридору к кабинету директора.

Путь был недолгим, но каждый шаг отдавался в напряженной тишине. Артем прижимался к Марку, как к скале. И Вера с удивлением заметила, что Марк не оттолкнул его, а наоборот, прикрыл своим телом, ведя впереди, его глаза постоянно сканировали темноту впереди и по сторонам.

Кабинет директора был в конце коридора, у лестницы на первый этаж. Массивная дверь из темного дерева с латунной табличкой выглядела неприступно. Марк потянул ручку — заперто.

— Отступаем? — спросила Вера, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Они стояли на открытом месте.

— Нет, — Марк отпустил руку Артема и полез в карман своих потертых джинсов. Он достал небольшой кожаный чехол, развернул его. Внутри лежали два тонких металлических инструмента с загнутыми концами — отмычки. — Отец нанимал учителя. Говорил, «навык манипуляции с механизмами может пригодиться». Наверное, думал, для сейфов конкурентов. Пригодился для школьного замка.

Он вставил инструменты в замочную скважину. Его пальцы, несмотря на боль в плече, двигались уверенно и быстро. Лицо было сосредоточено. Через минуту раздался мягкий, но такой сладостный щелчок. Марк повернул ручку — дверь поддалась.

Они втолкнули внутрь Артема, сами зашли и заперли дверь на все замки, включая тяжелый засов. Первым делом они с Марком, кряхтя, придвинули к двери огромный дубовый письменный стол, создав солидную баррикаду.

Только тогда они позволили себе выдохнуть.

Кабинет директора был просторным, пахнущим дорогой кожей, пылью и страхом. Большое окно с решеткой выходило на пустой школьный двор. На стенах — дипломы и фото с важными людьми. В углу стоял небольшой холодильник для напитков, а на противоположной стене — старый, но внушительных размеров телевизор с выпуклым экраном.

Артем, увидев диван, бросился к нему и свернулся калачиком, мгновенно провалившись в сон, истощенный страхом. Вера подошла к холодильнику. Внутри нашла несколько бутылок минеральной воды и пару банок колы. Это было сокровище. Она молча протянула одну воду Марку.

Он взял, кивнув в благодарность, открутил крышку и залпом выпил половину, потом осторожно потянул плечо, гримасничая от боли.

— Дай посмотреть, — сказала Вера.

— Не надо.

— Дай, дурак. Если ты сломаешь его, тащить тебя и ребенка я не смогу.

Он неохотно снял куртку и футболку. Левое плечо было огромным, багрово-синим кровоподтеком. Кость, казалось, была цела, но ушиб был серьезным.

— Тебе повезло, — констатировала Вера, найдя в ящике стола директорскую аптечку. Там был эластичный бинт. Она, не церемонясь, начала туго бинтовать ему плечо, фиксируя руку. Ее пальцы работали быстро, профессионально — навык, оставшийся от попыток ухаживать за сестрой в больнице. Марк стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Откуда умеешь? — спросил он сквозь боль.

— Практика, — коротко бросила она, не желая вдаваться в подробности.

Когда она закончила, он посмотрел на свою перебинтованную руку, потом на нее.

— Спасибо. За… за все. Там, в кабинете.

Она отвернулась, принимаясь бинтовать свой ожог.

— Ты тоже. За то, что отвлек его.

Наступила неловкая пауза, прерываемая только тихим посапыванием Артема.

— Включаем? — Марк кивнул в сторону телевизора.

Вера подошла, нашла пульт. Экран ожил с шипением. Сначала была просто снежная рябь. Потом мелькнуло изображение — эфир какого-то федерального канала. Диктор в строгом костюме говорил что-то о «введении особого положения» и «временных неудобствах», но картинка дергалась, плыла, и голос прерывался. Потом канал погас.

Марк переключил на местный. Там был просто синий экран.

— Ничего, — пробормотал он. — Как будто…

— Подожди, — Вера взяла пульт, начала листать каналы вручную. На одном из самых высоких, который обычно показывал телетекст или видеонаблюдение, картинка вдруг проявилась. Это была не трансляция. Это была прямая картинка с уличной камеры. Качество было низким, черно-белым, но видно было четко.

Площадь перед городской администрацией. Та самая, где каждое утро играл духовой оркестр. Теперь она была полем боя. Горели машины, валялись обломки. И по ней, как муравьи, двигались десятки, может, сотни искаженных фигур. Мутантов. Одни ползали, другие бежали странной, подпрыгивающей походкой, третьи карабкались по стенам. А по периметру, за баррикадами из мешков с песком, отстреливались солдаты в полной защитной экипировке — противогазы, костюмы химзащиты. Вспышки выстрелов, дым, падающие тела — и людские, и те, что уже не люди.

Звука не было. Но тишина делала картинку еще более сюрреалистичной и ужасающей.

И вдруг, в углу экрана, поверх картинки, побежала строка. Экстренное бегущее сообщение. Они оба наклонились, чтобы прочесть:

«…ПОВТОРЯЕМ ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ. В ГОРОДЕ И ОКРЕСТНОСТЯХ ДЕЙСТВУЕТ РЕЖИМ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ. ИЗ-ЗА КАТАСТРОФЫ НА ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОМ ОБЪЕКТЕ „БИОФАРМ-ПРОГРЕСС“ ПРОИЗОШЛА УТЕЧКА ВЫСОКОКОНТАГИОЗНОГО БИОАГЕНТА „ПРОМЕТЕЙ“. АГЕНТ ВЫЗЫВАЕТ НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ОРГАНИЗМЕ, НЕКОНТРОЛИРУЕМЫЙ РОСТ ТКАНЕЙ И АГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ. ПЕРЕДАЕТСЯ ЧЕРЕЗ БИОЛОГИЧЕСКИЕ ЖИДКОСТИ. ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ НЕМЕДЛЕННО УКРЫТЬСЯ В ПОМЕЩЕНИЯХ. НЕ ПОДХОДИТЬ К ПОРАЖЕННЫМ. НЕ ПЫТАТЬСЯ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ. ОЖИДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ. ЭВАКУАЦИОННЫЕ ПУНКТЫ НЕ РАБОТАЮТ. ПОВТОРЯЕМ…»

Строка пропала. Картинка с площади продолжала транслировать ад.

Они стояли, уставившись в экран. Все их догадки, весь ужас — все подтвердилось. Черным по белому. «Прометей». «Биофарм-Прогресс». Неконтролируемый рост. Это была не война. Это была техногенная чума. И их город был ее эпицентром.

Марк медленно опустился в кресло директора. Лицо его было каменным.

— Значит, правда, — прошептал он. — Он знал. Он точно знал.

— А мы здесь, — добавила Вера, и в ее голосе не было ни паники, ни злости. Была лишь ледяная, всепоглощающая ясность. — И с нами ребенок.

Она посмотрела на спящего Артема, потом на перебинтованного Марка, потом на свое обожженное запястье. Они были изранены, испуганы, но живы. И у них теперь была новая, огромная ответственность.

Марк поднял на нее глаза. В них читалась та же ясность, смешанная с отчаянием и странным спокойствием.

— Что будем делать? — спросил он.

Вера взглянула на баррикадированную дверь, на экран с апокалипсисом, на бутылки с водой в холодильнике.

— Мы будем выживать, — сказала она тихо, но твердо. — Мы будем искать других. Мы найдем способ выбраться из города. Или дождемся, пока это кончится. Все трое.

Она подошла к дивану, накрыла Артема найденным на вешалке пиджаком директора. Потом села на пол спиной к массивному столу, напротив Марка. Не вместе. Но и не по разные стороны баррикады. Рядом.

Он достал из кармана пачку слегка помятых сигарет, посмотрел на нее, потом сунул обратно. Не время.

— Мои родители, наверное, уже в бункере, — сказал он в тишину. — А твои?

У Веры сжалось сердце. Ее мать умерла давно. Отец — тоже. Сестра… Она посмотрела на свои руки.

— Никого нет. Только я.

Он кивнул, как будто уже догадывался.

— Значит, нам некуда спешить, — заключил он. И в его словах не было радости. Было лишь признание факта. Они были свободны в своем аду. И связаны этим ребенком.

Снаружи, вдали, прогремел еще один взрыв. Стекло в окне задребезжало. Артем во сне всхлипнул. Вера и Марк переглянулись. Ни слова больше не было сказано. Они просто сидели в темноте кабинета, слушая, как рушится их мир, и понимая, что теперь они — семья поневоле. И эта связь, родившаяся в ненависти и скрепленная кровью и кислотой, была теперь крепче всего, что было у них раньше.

ГЛАВА 4: РАССВЕТ НАД ПЕПЛОМ

Ночь в кабинете директора не была ночью. Это было затянувшееся сумеречное состояние, когда глаза привыкают к темноте, но предметы всё равно остаются расплывчатыми тенями. Телевизор давно погас — Вера выключила его, когда поняла, что бегущая строка больше не появится, а картинка с площади превратилась в бесконечный, застывший кошмар.

Артём спал на диване, свернувшись калачиком под пиджаком директора. Его дыхание было тихим, но неровным — даже во сне страх не отпускал его. Иногда он всхлипывал и звал маму, и тогда Вера замирала, боясь, что звук привлечёт внимание того, что могло бродить снаружи.

Марк сидел на полу, прислонившись спиной к массивному сейфу в углу. Его перебинтованное плечо тупо ныло, но боль была привычной, фоновой. Он смотрел в одну точку перед собой, прокручивая в голове события последних часов. Учитель физкультуры, ставший чудовищем. Кислота, шипящая на его лице. Огнетушитель в руках. И Вера, которая не колебалась ни секунды, когда швырнула колбу.

Она сидела у двери, на корточках, прислушиваясь к коридору. Её спина была напряжена, как струна. Циркуль лежал рядом, на полу, в пределах досягаемости. Она не выпускала его из виду ни на секунду.

— Ты можешь поспать, — тихо сказал Марк, нарушая молчание. — Я посторожу.

— Я не усну, — ответила она, не оборачиваясь.

— У всех бывает первый раз.

Она резко обернулась, и в полумраке он увидел блеск её глаз — не слёз, а холодной, сосредоточенной ярости.

— Ты думаешь, это мой первый раз? Когда я не могу уснуть?

Он промолчал. Конечно, он знал. Он знал, что она не спит ночами уже год. Знал, потому что иногда, возвращаясь от отца поздними вечерами, видел свет в её окне. Всегда горел. Всегда.

— Извини, — сказал он просто. Без сарказма. Без защиты.

Это обезоружило её. Она ожидала колкости, привычного цинизма, за которым он прятался. А он просто извинился. Она отвернулась обратно к двери.

— Сколько мы здесь пробудем? — спросила она, чтобы заполнить тишину.

— Пока не поймём, что безопасно. Или пока не кончится вода.

— А если не кончится? Если это… навсегда?

— Тогда нам придётся выйти. Найти еду. Других людей. Может, эвакуация всё-таки работает.

Она горько усмехнулась.

— Ты сам видел площадь. Какая эвакуация?

Марк подтянул колени к груди, устроил подбородок на перебинтованной руке.

— Мой отец… у него есть связи. Если где-то в городе есть безопасная зона, он об этом знает. И если он жив, он будет искать меня.

— Или объявит мёртвым для пиара, — тихо напомнила она его же слова.

Он не ответил. Потому что это было правдой. Он не знал, чего ждать от отца. Человек, который строил бункеры на случай конца света, но не сказал об этом сыну, — что он сделает, когда конец действительно наступит?

В комнате снова повисла тишина. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды их временного убежища. Странно, но электричество всё ещё работало. Дизель-генератор, подумал Марк. У директора всегда был запасной генератор на случай аварий. Ирония: авария всё-таки случилась, но не та, к которой готовились.

Артём заворочался во сне и вдруг сел на диване, широко раскрыв глаза. Секунду он смотрел в темноту невидящим взглядом, а потом его лицо исказилось, и он заплакал — громко, надрывно, не сдерживаясь.

— Тише, тише, — Вера мгновенно оказалась рядом, присела на край дивана, обняла мальчика. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

— Где мама? — рыдал Артём, вцепившись в неё. — Я хочу к маме!

Вера прижала его голову к своей груди, заслоняя от мира, и посмотрела на Марка поверх мальчишеской макушки. В её взгляде была растерянность. Она не умела утешать. Её саму никто не утешал год.

Марк медленно поднялся, подошёл к дивану и сел с другой стороны. Он протянул руку и осторожно положил её на плечо Артёма.

— Эй, мелкий, — сказал он тихо. — Слышишь меня?

Артём всхлипнул, но притих, прислушиваясь.

— Мы найдём твою маму. Обещаю. Но для этого ты должен быть сильным. Помогать нам. Сможешь?

Мальчик поднял на него заплаканные глаза.

— А вы не бросите меня?

— Нет, — сказал Марк, и это слово прозвучало твёрже, чем он ожидал. — Мы не бросаем своих.