– Бадри…
– В моем доме, – тихо говорит Бадри. – В моем доме.
– Бадри! Не было этого! Я клянусь! Дочкой! Я не помню этого!
– Ты понимаешь, да, каких людей я подписал. Ты понимаешь, мы все сделали для тебя, да. А ты… не помнишь. Ой, как нехорошо… Лизонька, налей мне водички…
Девица снимается с кресла и идет на кухню. Головы братков поворачиваются за ней следом. Я опрокидываю ближайшего, бросаюсь к двери – из ярко освещенной комнаты в темный холл, там лестница, второй этаж, там пистолет.
И попадаю ногой в теплый сугроб. Лечу головой вперед. Резкая боль в глазах, слезы брызжут, как у клоуна, струями. Голова кружится. Меня поднимают, тащат обратно в комнату. Мимо трупа Магды.
А я и не вспомнил о ней.
– А ты не знаешь, Олег, – невозмутимо продолжает Бадри со стаканом воды в руках, – куда у меня администратор пропала на следующий день? Блондиночка такая ебливая, Светлана. Тоже не помнишь, наверное, да?
Я мотаю головой. Звезды в глазах.
– Не помнишь? Дома нет ее, не звонила никому. Я беспокоюсь за нее. Не беспокоиться мне?
– Бадри… я все исправлю… ну что мы, как дети…
– Как дети, говоришь. Ах ты, шакал. Шени дэда мутели шевеци. Пи-да-рас. Максим, мальчик, можно.
– Я перегорел, – говорит Максим, – можно я просто посмотрю.
– Можно, дорогой! Кузя, Рябой, берите барсука, ваш он теперь.
Двое берут меня как узел с грязным бельем и швыряют на пол. Я вижу, как у Бадри трепещут в ноздрях серые волосы. Он запускает руку под юбку Лизе. Две дегенеративные хари склоняются надо мной. Так близко, что я вижу обломки желтых клыков в их раззявленных ртах.
– Ну что, чушок, тебя нам отдали. Ты понял, да?
Лиза щелкает пультом от музыкального центра. Играет мое любимое – постепенно прибавляя голоса и звука – Some-body to lo-ove, some-body to LO-OVE, LO-OVE, LO-OVE!
За окнами проносится время, сгибая деревья, сбивая складками воду в бассейне, разрывая небо. Уже поздний вечер, почти ночь. Я почти ослеп, потерял голос – я не знал, что мужчина может так визжать – вижу какие-то багровые лохмотья. Подозреваю, что это мое лицо. Где-то за километр в белом кресле сидит белый Бадри, строгий, верный, справедливый, честный Бадри, неумолимый Бадри… Но нет, он милует меня. Он говорит своим псам – отойдите. Они расступаются. Музыка стихает. Свет в глазах у меня сгущается, завихряется спиралью, из вихря выглядывает смешная острая медная мордочка пули, невыносимо долго висит она у меня перед глазами, прежде чем войти с ласковым глубоким поцелуем в левый глаз, и вот взрывается моя голова, забрызгав кроссовки стоящим рядом, высунувшим языки псам Бадри.
21. Холодные закуски
Голые деревья, дождь. Цвета улицы – рыжий и черный. Даже плакаты «Единой России» завяли и слиняли до серого. В редакции идет планерка. На стене висит портрет президента. С тоской смотрит в окно журналист Латкин.
Девочка Женя плачет среди почти собранных чемоданов. По телевизору выступает и.о. губернатора Вячеслав Володин. Вид у Володина торжественный.
Павел Анатольевич в автосалоне почтительно внимает продавцу, демонстрирующему ему салон новой «Камри».
Егор в баре «Фредди» попивает кофе. В центре зала расточает улыбки Лиза, на груди ее табличка с надписью «Администратор».
В кабинете Серого дома раздается телефонный звонок. Старший лейтенант Бессонов берет трубку.
– Слушаю вас. Я, Бадри Автандилович. Узнал, конечно, узнал. Во сколько? Где? Буду, Бадри Автандилович. Вам спасибо, Бадри Автандилович.
В квартире Латкина звенит звонок. Он открывает. На пороге любимая. Он приваливается плечом к двери. Она что-то спрашивает. Он кивает. Она проходит мимо него в квартиру, бегло посмотрев на себя в зеркало и чуть крутанув головой.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: