– Остаться! Ты что, глухой?
– Я просто шучу, извини. Ты все время говоришь – мы решили остаться, мы решили остаться. Неделю назад ты говорил то же самое. Как будто вы застряли там.
– Это ты застрял.
– Поосторожнее! – ору я. – У меня тут пистолет! Я тебя убить могу.
Лифт рывком останавливается так, что я чуть не валюсь с ног. Наступает тишина.
– Эй! – кричу я. – Лифт застрял! Э-эй!
Такая тишина, будто в огромном здании я один, и на дворе ночь. Вне себя, я выхватываю пистолет и начинаю долбить рукояткой в стены и дверь лифта. Грохот такой, что я сейчас оглохну.
Внезапно створки двери разъезжаются, и я слышу шум голосов, посвист микрофона, вижу конференц-зал, заполненный людьми. На трибуне в глубине – Смолин в белом костюме и черной рубашке. Я лицом к лицу с ним, на расстоянии примерно в тридцать шагов. Передо мной – только спины. В рубашках, платьях, пиджаках. Я протискиваюсь вперед, сжимая рукоятку под пиджаком. Все ближе и ближе. Губернатор смотрит мне прямо в глаза и чуть заметно усмехается.
– Мы найдем их и порвем, – говорит он, – до суда не доживут.
Почти у самой сцены я натыкаюсь на голую мужскую спину, на ней вытатуирован Храм Христа Спасителя. Ошарашенно озираюсь по сторонам – но никому как будто нет дела до голого мужика.
Он оборачивается.
Передо мной стоит почерневший, страшный, синий от наколок Иосиф Кабзон.
Я просыпаюсь в незнакомой убогой квартире с минимумом мебели, на смятой простыне, рядом с тахтой валяются джинсы и футболка. Пепельница, полная окурков, часть из них – тонкие, с белыми фильтрами, испачканными красной помадой.
– Принеси попить, – говорю я и чувствую, что голоса нет совсем. Так что «принеси» получается пискляво, а «попить» не получается совсем.
– Сходи сам, – огрызается официантка. Сейчас на ней ничего нет. – Мне тоже плохо…
Она со стоном откидывается на подушку.
11. Скамейка
– Про Кабзона смешно, – говорит Алексей. – А насчет удостоверения это правда? У тебя же должны были его забрать, когда уволили.
– Это у вас сразу забирают, и еще ножницами режут. А у нас без фанатизма. Так что в принципе сон реальный.
– Ну да, не считая пистолета.
Мы сидим на скамейке в парке. Я все еще болею с похмелья. Алексея сейчас с трудом можно узнать – обычно лощеный, сегодня он небрит, глаза красные, во всем облике чувствуется остервенение.
– Эта твоя Лиза из бара… Как ты думаешь, она могла ее видеть?
– Возможно. Я могу точно сказать, что заметил пару серьезных таких ребят, которые заходили в випку. Еще подумал – интересно, кто.
– Мы знаем, что он там был. И мы знаем, что там произошло.
– Даже спрашивать не хочу.
– Я до сих пор отцу не позвонил. Не могу.
Он прерывисто вздыхает.
– Тема такая. Его пиарщики мастырили на него покушение. Мы узнали, припугнули их. Есть запись разговора. Если с ним что-нибудь случится…
– Слушай, кончай свои разводки. Я помню, как вы Маринку слили. Кормили ее шнягой, а потом, когда менты приперли, сказали, что не при делах.
– Я сейчас не от конторы действую, а от себя. К тому же, как я тебя солью, ты уже слился откуда только можно.
– Чего ты хочешь?
– Я хочу его достать.
– Нереально. Эти люди – неприкасаемые. И для меня, и для тебя. Ты ничего не можешь ему сделать.
Это я, наверное, зря сказал. Проходит некоторое время, прежде чем он опять может говорить.
– Слушай, Дима. Я знаю, ты считаешь меня выскочкой. Но, по сути, мы оба выскочки. Просто идем разными путями. Еще в школе было понятно, что вот Паша Чирва – он будет в порядке. Какие бы у него не были оценки. Женя Бастриков – с его папой – с ним тоже все сразу было ясно. А мне пришлось выгрызать себе будущее. Я же посадский. А ей… Если бы я знал, куда она ходит…
– Сочувствую, Леш…
– Я уже на этой работе понял, что бесполезно. Мы туда не перепрыгнем никогда. Это каста. Ты можешь быть талантливым, умным, самым распрекрасным, но тебя туда не пустят. И меня. Потолок – оперуполномоченный. Все, что выше – голос крови. Дяди, тети, племянники…
Алексей пинает урну рядом со скамейкой.
– Ты, кстати, в курсе, что Пашу пятый год Интерпол ищет?
– Нет, не знал. Но что это в общем раскладе меняет?
– Он за моей сестрой ухаживал. Двоюродной. Подарки дарил.
– За Ленкой?
– Ага. Она его бортанула. Так он пришел, когда тетя Света дома была, и все подарки из шкафа выгреб. Не пропадать же добру.
– Смешно, – Алексей морщится. – Слушай, Дима. Ты же умный. Скажи мне одну вещь.
– ?
– Как жить с такой болью? Это же невыносимо.
– Не знаю. Я никогда такой боли не переживал. Одно дело с кем-то расстаться. Ты ее потерял, но она все-таки живет, она где-то есть. И то… особого смысла нет. Особенно, в первые дни. А тут… не знаю, Леш. Честно.
12. Маньяк
В ночном клубе к стойке протискивается мужик лет сорока. Приветливо кивает сидящей рядом гламурной кисе. Та отворачивается. Мужик подзывает бармена. Тот не торопясь подходит, смотрит в упор.
– Сделай мне «Секс на пляже», – говорит мужик.