Я вскакиваю с дивана раньше, чем успеваю разлепить глаза.
– В компьютере там у тебя что-то громко квакнуло несколько раз.
В голове такая же ватная пустота сейчас, как в той яме, куда я угодила недавно. В ноутбуке всё ещё открыта страница Вконтакте с диалогами. «Квакнули» там несколько полученных сообщений. А ещё там появилась новая беседа. А ещё – уведомление о новом друге. А ещё… я с облегчением выдыхаю. Это не эйфория, а именно облегчение и спокойная такая, тихая радость. Просто я слишком долго этого ждала.
Оказывается, Светка уже добавила меня в друзья, включила в беседу и написала сообщение, в котором здоровается, спрашивает, как моя нога, и приправляет это всё россыпью милых смайликов. Я пытаюсь не выдать себя: не хочу, чтобы моё нетерпеливое, мучительное ожидание хоть какой-то весточки от их компании было заметным. Ещё не хватало, чтобы меня посчитали безнадёжной одиночкой, цепляющейся сейчас за спасительную верёвочку человеческого общения. Поэтому отвечаю Светке не сразу. Хочу немного помучить её, чтобы она испытала то же, что я за последние два дня. Но это не со зла. Это так… «в воспитательных целях». Ну, и чтобы они там не возомнили ничего о себе. Тут мне вспоминаются их руки, которые они мне протягивали, стоя на краю ямы. Спасатели одиночек, блин. Да это всё был полубред, полусон всего лишь. Про яму эту. А вот в реальности они, кажется, и вправду кого-то спасают. Как бы это всё-таки узнать? Если спрашивать, то только у Светки в личке – в общей беседе стыдно, неудобно как-то, не хочу выставлять себя любопытствующей прилипалой.
Светке отправляю ответное сообщение с предсказуемым набором смайликов. Нога ещё побаливает, но дело идёт на поправку. Спасибо за заботу. И всё такое прочее. В беседе пока ничего интересного не вижу. Жаль, что правила не позволяют новому участнику видеть всю ту переписку, что велась до его появления. Иначе ответы на мои вопросы тут же и нашлись бы: все в одном месте. Вадя сразу же скидывает мне обещанную ссылку на свою творческую группу. Я ему тогда, при встрече, сказала правду: если я и слушаю музыку, то только электронную. Из всех стилей только эмбиент способен подхватить меня, раскрутить и зашвырнуть высоко и далеко. И там, в далёком нигде или везде, я то ли плаваю, то ли парю легко и беззаботно, как космонавт в невесомости. Только вот я не стала рассказывать Ваде о том, что в последнее время у меня в ушах чаще всего звучит тишина – стерильная, без малейших примесей. Та, разбавлять которую ничем не хочется. Каждому нужно время от времени причаливать к такому вот островку тишины: на нём ты становишься недосягаемым ни для чего и ни для кого – а значит, неуязвимым.
В Вадиной группе каждый его новый трек оформлен как творческая запись на стене: сначала – текст о том, что вдохновило автора на создание мелодии, чуть ниже – полуабстрактная картинка, а потом и сам трек. Я выбираю «Звёздный дождь». Как только начинает играть музыка, я слышу звон разбивающихся вдребезги звёзд. Осколки сыплются и сыплются, стекают струями по лицам и телам, по домам и деревьям. Этот бесконечный звенящий поток не остановить. Струи собираются на асфальте в огромные лужи и мелкие лужицы. Музыка осыпающихся звёзд не режет слух, а успокаивает его и даже излечивает от неприятного, раздражающего шума, которым наполнены будни. Она заставляет просто забыть этот шум и уже кажется, будто никогда никаких других звуков ты больше не слышал, кроме звона разбивающихся вдребезги звёзд. Я и не знала, что могу так думать о музыке. Если бы кто-то чуть раньше описал мне таки ощущения, я бы точно сказала ему, что всё это антинаучный эзотерический бред.
В тексте написано о метеорном потоке, который можно было наблюдать шестого мая. Его «прародитель» – комета Галлея. На прикреплённой к посту картинке – испещряющие чёрное небо хвостатые звёзды.
Мне представляется Вадя, который с закрытыми глазами перебирает клавиши синтезатора, а потом – компа, пытаясь выразить то трудновыразимое, что звучит у него внутри и просится в мир. Помню, он говорил в день нашего знакомства: сначала мелодию нужно сыграть, чтобы прочувствовать её живой нерв кончиками пальцев. Чтобы от соприкосновения этого нерва с самыми чувствительными твоими рецепторами возник электрический разряд. А потом уже работать над треком в компьютерной программе. Трек должен рождаться из живой мелодии, а иначе это будет просто мёртвое, невразумительное дребезжание.
Я: Вадя, я послушала «Звёздный дождь» – трек очень здоровский, ты молодец! Если бы не знала, что ты автор, то никогда бы не подумала, что это мог написать подросток, мой ровесник.
Света: Когда Вадя только начал выкладывать треки, многие писали ему, что не верят в его авторство. Некоторые даже троллили его.
Толик: Ещё каких-то два года – и Вадя уже будет сурьёзным таким юношей, а не подростком. Как и мы все. Нацепит костюмчик, начнёт заливать свои фотки в сурьёзных позах, писать политические посты, а не про эти все звёздочки и космос. И тогда никто уже не будет сомневаться, что он и есть автор.
Долго ещё мы болтаем обо всём и ни о чём. А я всё не решаюсь спросить у Вади, что он надумал о числе двенадцать. Кто-то невидимый как будто прикладывает палец к моим губам, призывая молчать. Чем дольше я не буду задавать этот вопрос, тем позже я узнаю и пойму… что? Что выпавшее на кубиках число и номер пропавшей карты – это не случайное совпадение, а зловещая закономерность, которая потянет за собой цепочку каких-то событий? В моей жизни, в их жизни, в нашей общей теперь жизни. А ведь механизм уже запущен как минимум в моей голове. Мысли о карте и числе без остановки крутятся внутри неугомонными зубчатыми колёсиками, и пока они крутятся, в ушах что-то тихо, но неотвязно тикает: тик-тик-так, тик-тик-так. До сих пор, в последние несколько дней, я этого тиканья не замечала. Или делала вид, что не слышу. А сейчас оно заявляет о себе настойчиво, неумолимо. И моё вечное неверие, моё здравомыслие, мой скепсис вот-вот дрогнут под этим натиском. А насмешливый визгливый хохот пятнистой гиены вот-вот снова взбудоражит мой слух, заявляя о том, что научно недоказуемое тоже имеет право на жизнь. Похоже, у меня нет выбора: промолчу ли я о карте, не стану ли спрашивать Вадю о числе двенадцать, – всё равно тикающий механизм это уже не остановит, не заглушит, не выключит.
Но вместо того, чтобы задать Ваде неизбежный вопрос, я неожиданно для самой себя пишу в личку Светке совсем другой. Но тот, что тоже мне не даёт покоя со дня нашей встречи.
Я: Свет, а я вот что вспомнила: пару раз, когда проходила мимо больницы, видела там Вадю и Толика. Тогда я, конечно, не знала, что это они. А позавчера, после того случая в маршрутке, поняла, что мне их лица знакомы. Представляешь?
Я не знаю, как подступиться к главному вопросу, чтобы не спугнуть Светку своим любопытством. Но она, сама того не зная, здорово помогает мне: не дожидаясь лишних уточнений и объяснений от меня, начинает раскрывать потихоньку ту самую «тайну».
Света: А, так я тоже с ними была. Ты меня не видела потому, что я вечно задерживаюсь в палате дольше всех. Видимо, я и те пару раз тоже всё ещё была в палате, а они меня внизу ждали.
Я: А вы там кого-то из общих друзей навещали? Если это не секрет, конечно.
Света: Ха-ха, ну ты даёшь, никакого секрета! Мы волонтёры. Реабилитационные (до сих пор не могу это выговорить вслух). Оказываем психологическую помощь ребятам примерно нашего возраста, которые… Ну, в общем, неудавшимся суицидникам, как их называет наш Толик.
Ого. Вот это поворот. Крутой вираж прямо.
Я: Здорово. Это, наверно, жутко сложно.
Света: Да ничего такого уж сложного. Мы просто разговариваем с ними. Настраиваем на позитивную волну. Всеми возможными способами. Но главный способ – это рассказ о нашем собственном опыте. Как говорит наш руководитель, важно показать им на своём примере, что после этого можно и нужно жить дальше. Как нормальный человек жить. Договориться с собой просто надо. Не гнобить себя за то, что когда-то поддался минутной слабости. Простить себя за это, понимаешь?
Я: То есть как? Вы, значит…
Света: Ну, да. Мы все тоже самоубийцы-неудачники, Верочка.
Я не знаю, как реагировать на такое признание. Написать, как я рада, что когда они хотели это с собой сделать, у них ничего не получилось? Или посочувствовать как-то? Или расспросить о том, что они ощущали, стоя на краю жизни? Всё это не то, совсем не то. На самом деле, я хочу узнать другое. Я хочу узнать, можно ли мне…
Я: А можно мне как-нибудь пойти туда с вами? Можно мне тоже стать волонтёром?
Света: Я поговорю с руководителем нашей группы, но думаю, что можно. Тебе надо будет с ним встретиться, он тебе задаст кое-какие вопросы, даст инструкции. Верочка, а ты сама… ты сама когда-нибудь пыталась? Извини за такой вопрос в лоб, конечно.
Вот сейчас главное – не облажаться и правильно ответить. Это боевое крещение. Проверка на пригодность. Если я не пройду её, то их круг передо мной замкнётся, и я никогда не войду в него.
Я: Да не парься. Откровенность за откровенность. Честно говоря, не люблю об этом вспоминать. Но было дело, да.
Я надеюсь, что Светка не начнёт у меня прямо сейчас выспрашивать, как именно «было дело». Потому что я ещё толком этого не придумала. До встречи с их руководителем успею сочинить что-нибудь. Блин, да что же это такое? Нет, это уже не просто мечта подружиться с трогательной Светкой, Толиком-хохотуном и Вадей-мечтателем, стать для них своей. Безумное, пугающее ощущение: я сейчас – та самая гиена, я сама падальщик, чувствующий запах смерти издалека. Какой-то совсем не человеческий инстинкт помыкает сейчас мной и гонит меня вперёд: я готова врать, выкручиваться, вертеться, как уж на сковороде – только бы добраться до жертвы, трепыхающейся в когтях смерти, и насытиться вдоволь её страхом. Предсмертным страхом, пока он ещё свеж. Бррр. Что за криповые мыслишки? Бегу в ванную, включаю душ и направляю пучок холодных струек себе прямо в лицо. Я человек, человек, человек. Я всего лишь заболела зудящей тоской по людям, меня заразили ею вот эти трое, и мне надо стать частью их компании, чтобы вылечиться. И вид подростков, постоявших на пороге смерти, напуганных открывшимся им адом и потому боящихся туда вернуться снова, меня не раззадорит, как свежая кровь – акулу. Я просто загляну через щёлочку приоткрытой ими двери туда, куда живым без ключа нет доступа – тем живым, кто не пытался приблизиться к порогу. И узнаю, что там на самом деле. Это любопытство. Человеческое. Фуууххх, глубокий выдох.
Глава 5
Суицидников я всегда считала слабаками. Особого сочувствия или жалости хотя бы они у меня не вызывали. Жалела я больше их близких, которым приходилось расхлёбывать все последствия этого необдуманного поступка и страдать из-за своих непутёвых родственников. Во всех новостях или статьях на эту тему ни разу я не видела каких-то внятных объяснений тех причин, которые толкнули этих людей на такой шаг. Всё, что там выдавалось за «истинные мотивы» – это какая-то абстрактная ерунда вроде непонимания со стороны окружающих, потери жизненных ориентиров и прочей дребедени. В общем, такие причины даже и причинами толком не назовёшь. Мне кажется, на самом деле, сами герои этих репортажей и заметок вряд ли осознавали, почему решили именно так закончить свою жизнь. Ещё я думала, что, возможно, никаких мотивов вообще нет, не было никогда, да и быть не может. Просто в какой-то момент внутри раздаётся определённый сигнал, который эти люди воспринимают как отмашку: всё, пора. Как школьный звонок, возвещающий о конце урока. Когда у меня впервые возникла мысль о таком вот звоночке, вместе с ней появился ещё один оттенок отношения к самоубийцам: интерес вперемешку с любопытством.
Но когда я услышала от руководителя группы историю Алика, вся моя складная и такая логичная теория рухнула. Остался только один кирпичик от неё: предположение о неведомом внутреннем сигнале, толкающем человека к краю. До нашей общей встречи руководитель поговорил со мной наедине. Он задавал мне обычные вопросы без всяких заморочек и подковырок – явно не собирался меня подлавливать на чём-то. А я так и не решилась выдать какую-нибудь грандиозную ложь о своём якобы суицидальном прошлом. То ли совесть заела, то ли просто побоялась облажаться. Поэтому сказала лишь, что у меня были суицидальные мысли и наклонности, которые чуть не довели меня до попыток перейти грань, но с мыслями этими я сама успешно справилась – вот и всё. И ещё выразила желание стать частью волонтёрской группы. Руководитель решил, что на первых порах я буду просто наблюдателем: то есть я могу ходить с ребятами на задания, но принимать участие в беседах мне пока рановато. Моё первое задание – визит к Алику.
И вот мы все четверо здесь, у него в палате. Я снова прокручиваю в голове плёнку событий его жизни: всё то, что рассказал о нём руководитель. Алику пятнадцать лет. Не обучаясь в художке, он рисует, как профессионал, получает дипломы на всех школьных олимпиадах, собирает собственную библиотеку. Круглый отличник по всем предметам. Точнее, рисовал, получал, собирал, был. Сейчас он – пациент больницы. На больничной койке он почти незаметен – от него, на самом деле, мало что осталось. Во всех смыслах. Я не хочу запоминать его мраморное лицо, жалкие тонкие пряди белёсых волос, тусклое мерцание водянисто-голубых неподвижных глаз. Хочу, но не могу не запомнить.
Алик пытался повеситься на ремне, привязав его к вешалке-крючку для одежды в своей комнате. Планка с крючками не выдержала и рухнула на пол вместе с телом Алика. На шум прибежала бабушка, с которой он живёт, вынула внука из петли и вызвала скорую. Вот так он и оказался здесь. Целую неделю бабушку не пускали к нему – она могла только по телефону узнавать о его состоянии. Острее всего меня колет в самую больную точку где-то в области груди одна подробность, которую нам рассказал руководитель реабилитационной группы: родители его разведены и уже давно завели новые семьи, отправив Алика жить к бабушке. Встрепенулись они только тогда, когда сын их залез в петлю. Да и то: всё, на что хватило их жалкой душонки, – пара звонков врачу с вопросом о том, жив ли Алик. Из-за сильного удушья у Алика случился эпилептический приступ, после которого он впал в кому. Через несколько дней ему стало лучше, но приступы ещё пару раз повторились. Потом прекратились. Однако посещения врач всё ещё не разрешал, хотя состояние Алика уже можно было считать стабильным. На вопросы бабушки врач отвечал, что Алик не хочет никого видеть.
Звонить во все колокола и обращаться за помощью даже к близким знакомым и родственникам она не стала. Узнав, почему, я просто обалдела: она хотела оставить этот случай в тайне, чтобы он «не бросил тень на их семью»! Да тут не тень какая-то, а сама чёрная мать-тьма чуть не рухнула на них вместе с небесами. И разве не нужно было в первую очередь направить все усилия на то, чтобы вытащить Алика из-под обломков этой черноты? Так нет же: её терзали «великие думы» о репутации семьи! А если бы у Алика получилось сделать то, что он задумал, она бы скрывала от всех его тело, чтобы никто ничего не подумал? До каких пор, интересно? Когда я слушала руководителя, во мне всё бурлило от возмущения и злости. Все они там хороши! Тоже мне, заботливые родственнички…
В общем, бабушка нашла каких-то частных психологов, но те отфутболили её к психиатрам. К психиатрам за помощью она обращаться не стала по той же причине: а вдруг кто-то узнал бы, что Алик лечится в психушке? Да и вообще, её внук ведь вовсе не псих, его не надо привязывать ремнями к кровати и пичкать таблетками. И он у неё хороший мальчик, всегда таким был, она никогда бы не подумала, что он способен на такое. Даже больница, в которую увезла её внука скорая, для неё тоже почти как психушка. Она думает, что Алика там залечат до состояния овоща. В общем, в итоге вышла она на наш реабилитационный центр.
Я удивляюсь не только поведению бабушки, но ещё и тому, что происходит во мне сейчас: всё моё прошлое отношение к таким ситуациям изменилось до неузнаваемости. На кровати под белым одеялом я вижу не слабака, а несчастного ребёнка, в жизни которого настал миг, когда он услышал тот самый внутренний звоночек: сигнал к последнему шагу, зов края. Даже не знаю, как это назвать: сочувствием, жалостью, сопереживанием, болью? Но кроме этого что-то ещё не даёт мне покоя. Это снова какое-то жуткое, щекочущее любопытство, желание заглянуть в щёлочку приоткрытой Аликом двери: что он видел там, на краю, когда чуть не…? Во мне снова просыпается падальщик! Едва ужаснувшись этому уже знакомому ощущению, я пугаюсь ещё больше, снова увидев её. Она прямо тут, в палате Алика! Кружит возле него и облизывается, как будто предвкушая. Или сожалея об упущенной добыче. Время от времени она поворачивается ко мне и скалится: вот-вот завизжит, завоет или захохочет. Она радуется тому, что я её вижу. И что с каждым новым её появлением мне всё сложнее от неё отмахнуться. И убедить себя в том, что на самом деле её нет. Но почему же это так сложно? Ведь я точно знаю, что никто не видит эту пятнистую тварь, кроме меня! В чате я вчера как бы случайно заговорила о той «забавной псине», что ошивалась вокруг меня, пока я пыталась оклематься после падения со ступеньки маршрутки. Так вот мне все трое ясно дали понять, что никакой псины там поблизости не было. Хорошо, что я сразу же свела это всё к приколу о помутнении в глазах от сотрясения – и никто, кажется, ничего неладного не заподозрил. Я чуть слышно шикаю на гиену, но она и ухом не ведёт. Подобравшись к изголовью, тварь тычется мордой Алику в щёку, дышит ему в лицо. Неужели он ничего не чувствует? Его тоненькая рука всё так же безвольно свисает с кровати. Я подскакиваю и хватаю его за эту самую руку, чтобы опередить вдруг устремившуюся к ней же гиену. Она, разочарованно взвизгнув, наконец-то исчезает. Выдыхаю с облегчением. Хоть и знаю, что всё равно она вернётся. Мне кажется, что сейчас во взгляде Алика вспыхивает что-то похожее на благодарность. И тут же гаснет. Может, он всё-таки что-то почувствовал?
Моё поведение никого из ребят не удивляет. Это и понятно: всё наверняка выглядело со стороны просто как порыв сочувствия. А гиену снова видела только я, похоже. Сейчас уже Светка держит смертельно бледного Алика за руку, щебечет что-то успокоительное. Ребята потом присоединяются к ней: Толик шутит, Вадя о чём-то мечтательно-монотонно вещает. Я будто сквозь малопроницаемую завесу слышу шум, но самих слов не различаю. Вижу только, как время от времени губы Алика начинают дрожать в слабой и безуспешной попытке улыбнуться. Интересно, Светка и пацаны хоть раз ощущали этот зов инстинкта падальщика, навещая спасённых ребят? Тех, из кого ещё не успел выветриться душок смерти. Влечёт ли он их, покалывает ли у них внутри от сладкого предвкушения и желания самим бежать к краю, как только они слышат знакомый зов и чувствуют запах близкого конца? А гиена им мерещилась? Никогда не решусь спросить их об этом. Это что-то такое… постыдное. О таком лучше помалкивать. А не то ещё сочтут меня сдвинутой по фазе. Мне бы сначала самой разобраться, что из всего того, что я в последнее время вижу и чувствую, происходит на самом деле. И только потом, может быть, сказать об этом ребятам. Ребята. А ведь я их собственные истории до сих пор не знаю. Как и почему они решили подойти когда-то так близко к краю? На чей зов они шли? Они мне ничего ещё не рассказали – значит, пока не доверяют. Но глядя на них сейчас, я вдруг ощущаю тот же, уже знакомый мне, зуд желания проникнуть за пределы видимого и известного. Надо только, чтобы они приоткрыли дверь и дали мне хотя бы заглянуть внутрь.
Мне снова вспоминаются слова руководителя о том, что главная задача нашей группы, как и лечащих врачей – не просто привести человека в чувство, но сделать так, чтобы он снова не попытался покончить с собой. Чтобы, когда он оклемается, у него просто не было возможности повторить попытку. Потому что во второй раз у него может всё получиться. И тогда суицид этот будет уже на нашей общей совести.
Из больницы мы выходим молча. Кажется, ни у кого нет никакого желания говорить об Алике, а всё остальное кажется пустяками, не достойными обсуждения. Дойдя до ближайшего перекрёстка, мы останавливаемся в нерешительности. Вроде как надо что-то сказать друг другу на прощание, но слова всё никак не произносятся. Светка меня обнимает, и мы стоим так долго-долго. Выпустив меня из своих объятий, она произносит каким-то неожиданно будничным тоном:
– Ладно, Веруня, мы пойдём, наверно. Ты там это… не забывай про наш чатик. Будем списываться, договариваться о новых встречах.
А к Алику мы ещё придём? Вот что мне хочется знать. Руководитель вроде бы говорил о том, что решение о повторных визитах волонтёров принимают лечащие врачи, родственники и другие «заинтересованные лица». Только вот кто в случае Алика реально заинтересован в его судьбе? Меня вдруг начинает душить горькое раскаяние: мы его бросили, а он там один остался, замотанный в белое одеяло. Неизвестно ещё, когда к нему пустят родственников.
Светка с ребятами уже отошли на приличное расстояние. Но тут, как будто почувствовав, что во мне зреет внутренняя болячка и готова вот-вот прорваться, Вадя оборачивается. Он стоит неподвижно и смотрит на меня несколько мгновений, потом просто машет мне рукой на прощание и догоняет остальных.
Странно: никто из них меня так и не спросил о моём личном «опыте» и тех самых «попытках», которые я выдумала – в общем, изощряться во вранье не пришлось. Может, они думали, что если начнут расспрашивать меня, то им и самим придётся рассказать мне истории своих неудавшихся самоубийств. Откровенность за откровенность. Видимо, не готовы они ещё душу передо мной наизнанку выворачивать. Да и надо ли мне это, в конце концов? Разве недостаточно мне присутствия в моей жизни сегодняшней Светки, сегодняшнего Толика и Вади, без тянущегося за ними хвоста прошлого? И всё-таки чутьё мне подсказывает, что не успокоюсь я, пока не узнаю, что и как они пытались с собой сделать. Но на сегодняшний день хватит с меня истории одного Алика – её бы переварить для начала.
Я снова смотрю им вслед. На этот раз гиены не бегут за ними попятам. Даже той одной, «моей», нет. И я знаю, почему: она вернулась к Алику в палату после того, как я прогнала её. Надеется, что добыча ещё не безвозвратно потеряна. Меня передёргивает от этой мысли. Становится страшно за Алика. Но может ли причинить воображаемая тварь хоть какой-то вред живым людям? Да никакого. Только вот само её появление говорит о том, что в этом месте, возможно, совсем скоро… Нет, Алика спасли, он выжил. Он уже среди живых. Падальщик, пусть даже мнимый, покрутится возле него и поймёт, что здесь ему уже ничего не светит, что добычу стоит поискать в другом месте. Не среди людей. И потом он так и вернётся к своему зверью, своему поганому племени падальщиков, ни с чем. Конечно, так и будет.
Дома я ещё долго не могу очухаться после посещения Алика. Больничный запах до сих пор свербит у меня в носу. Запасы энергии ну просто на нуле – из меня будто высосали все живые соки. Я без сил плюхаюсь за компьютерный стол. Но неугомонный внутренний «таракан» всё бегает и бегает по лабиринту извилин мозга и пока не собирается успокаиваться. Пальцы сами забивают в поисковик запрос, не советуясь с головой. Поиск этот не сразу, но всё же выдаёт мне статистику попыток суицида среди подростков за последние месяцы. Их количество в нашем городе, оказывается, резко выросло по сравнению с прошлыми годами. Как-то между делом проскальзывает фраза о том, что если всё так и будет продолжаться в ближайшее время, то, наверно, надо будет бить тревогу. А сейчас, блин, не надо? Заглянуть бы им всем в полуживые или, скорее, полумёртвые глаза Алика. Тогда бы сразу же забили во все тамтамы.
Тут мне попадается статья из ещё одного неофициального источника, затерянного в интернет-дебрях. Там написано, что в стране у нас никто и никак не наблюдает за людьми, которые склонны к суициду. Даже если кто-то явно ведёт себя как человек с «суицидальным риском», никому до него нет дела. Всем плевать также и на тех, кто хотя бы однажды попытался покончить с собой, но не сумел: то ли благодаря тому, что близкие вовремя остановили его, то ли просто не получилось – например, верёвка порвалась. Ну, или вешалка упала, как в случае Алика. Те небольшие добровольные организации, которые пытались заняться предотвращением таких рисков и реабилитацией неудавшихся суицидников, а ещё – помощью их близким, были тут же расформированы, не успев сформироваться. Интересно, как ещё наша группа держится на плаву. Неужели её тоже скоро ликвидируют?
За окном уже темнеет, а я всё ещё изучаю статистику и углубляюсь в тему. И с непониманием, возмущением, но в то же время – каким-то тупым бессилием пялюсь на сравнительные процентные столбики, кривую графика и прочие штукенции. Как же они всё точно рассчитали, сравнили, проанализировали. Только вот какое место во всём этом анализе занимает конкретный мальчик Алик? Тот самый, который завтра, может, пополнит собой уже совсем другую статистику. За каким столбиком они умудрились спрятать тысячи историй таких вот Аликов?
Бабуля приходит домой, я наконец-то выключаю ноут. Ничего говорить ей я, конечно, не собираюсь. Ни о сегодняшнем походе в больницу, ни о том, что я теперь – реабилитационный волонтёр. Да если бы и захотела сказать, то не смогла бы выговорить, как Светка, ха-ха. Раньше я от бабули мало что скрывала. Может, просто потому, что жизнь моя была скучна и предсказуема. А скучная и предсказуемая жизнь и так всегда как на ладони: никаких подводных течений и Марианских впадин всяких, в которых водится не пойми кто.
– Веруша, ты чего такая бледная, как полотно? Случилось что-то? Опять катушку Теслы пыталась собрать? Бросила бы ты это дело. Ты же девочка – займись наконец-то девчачьими делами.