1 2 3 4 5 ... 9 >>

Борис Акунин
Счастливая Россия (адаптирована под iPad)

Счастливая Россия (адаптирована под iPad)
Борис Акунин

Семейный альбом (адаптирована под iPad) #3
Новый роман серии «Семейный альбом» переносит читателя одновременно в не столь далекое прошлое и довольно отдаленное будущее, так что появляется возможность заглянуть в день вчерашний и день завтрашний из дня сегодняшнего.

Эта версия книги подготовлена специально для чтения на iPad.

Борис Акунин

Счастливая Россия

Текст печатается в авторской редакции, орфографии и пунктуации

© Akunin-Chkhartishvili, 2017

* * *

(ИЗ ФОТОАЛЬБОМА)

– Абввв… – ответил Патрон на вопрос о самочувствии, а глаза остались такие же нехорошие, один зрачок глядит правее Филиппа, другой левее. С угла рта свисла дрожащая нитка слюны.

Бляхин в растерянности оглянулся на профессора. Тот равнодушно сказал:

– Зря стараетесь. Он вас не слышит. Тяжелейший инсульт. Деятельность мозга парализована.

Профессор был настоящий, старорежимный. В журнале «Смехач» так рисуют спецов-вредителей: рожа надутая, рот брезгливый, на мясистом носу стеклышки-пенсне, а бритый череп – в палате было жарко натоплено – профессор вытирал кружевным платочком. Но Филипп приметил, что здесь, на Грановского, в больнице кремлевского Лечсанупра, врачи все такие – дореволюционного замеса. Молодых-партийных что-то не видать. Может, оно и правильно. Молодость и политграмотность, они хороши на субботнике и на стройках пятилетки, а лечение высших ответработников – работа деликатная. Раз держат здесь этого Кнопфера, раз допускают до здоровья больших людей, значит, заслужил.

– А когда он на поправку пойдет?

Профессор так же безразлично:

– Какая поправка, помилуйте? Третья степень. Корнеальные рефлексы нулевые, с болевыми раздражителями то же самое, глоточные рефлексы угнетены, сухожильные почти никакие, зрачки – сами видите. Конечно, больной поживет еще. Месяц или даже полгода, но в вегетативном состоянии.

– В каком? – всхлипнула за спиной Ева.

– Как овощ на грядке, – попросту объяснил Кнопфер.

Жена взрыднула. Бляхин раздраженно пихнул назад локтем: не мешай разговаривать.

– А что приносить? Что ему нужно-то?

Лысый поглядел на Филиппа через пенсне, будто на какое насекомое. Что-то мелькнуло в холодных, тусклых глазках. Искорка какая-то.

– Ручка есть? Записывайте.

Бляхин глянул по сторонам. Ручка у него была, но где взять листок?

– А на чем?

– Пойдемте в сестринскую, это рядом.

У двери Филипп оглянулся на койку. Голова на подушке лежала круглая, и вправду похожая на овощ. Кабачки такие на Украине бывают, круглые. Глаза – будто две дырки, вороной проклеванные.

Неужто всё с Патроном? Это же помыслить ужасно!

И не стал пока про это мыслить, просто пошел, и всё.

– Я с тобой! – пискнула жена. – Не останусь я тут.

В белой комнате, такой же, как палата, только вместо кровати – длинный стол, профессор кивнул на стопку афишек или, может, листовок.

– Берите, пишите внизу, где место есть. Мы хоть и кремлевские, а с писчей бумагой перебои. Но на это у них целлюлозы хватает.

Бляхин взял бумажку. Так и есть, листовка: молния карающих органов разит контрика. Листовка старая – тех времен, когда было еще не НКВД, а ГПУ, но сейчас их снова стали массово печатать, по причине обострения классовой борьбы и в знак преемственности с героической эпохой товарища Дзержинского.

– Коллеги презентовали. Говорят, вылитый я. Опять же вам по роду деятельности подходит.

Профессор, сволочь, действительно сильно похожий на контру с листовки, явно издевался. Нормальный человек, видя петлицы с малиновым кантом, делается шелковый, а этот наоборот. Наглые они тут, в Кремлевке.

Филипп думал писать на обороте, но тот для экономии тоже был с картинкой: советская ребятня благодарит товарища Сталина за счастливое детство. Не по вождю же ручкой калякать? Лучше под контриком.

– Приносить нужно мазь антипролежневую – в аптеке подскажут. Повязки марлевые. Пеленки детские…

– А пеленки зачем?

Еле поспевая скрипеть пером, Филипп поднял глаза.

– Затем же, зачем они детям. Непроизвольная дефекация.

Хотел Бляхин спросить про незнакомое слово, но сам догадался.

– Вот, собственно, и все теперешние потребности вашего начальника.

Ишь, рожа-то. Рад в глубине своей черной души, что такой человек, можно сказать, великий человек, будет у него тут доходить овощем в навозе.

Профессор махнул рукой и пошел себе, вражина. Оставил Филиппа наедине с супругой.

У ней из накрашенных глаз текли фиолетовые слезы. И так-то пухлые, а сейчас еще и распухшие губы тряслись.

– Что же это, Филенька?

Ткнулась носом в грудь, обхватила руками, завыла. Никогда раньше так хватко не обнимала, даже в постели. И «Филенькой» не называла, только «Филипп» или «Бляхин».

Осторожно гладя мягкое плечо и отворотив лицо (надушилась – хоть чихай), он с полминуты подождал.

– Ехать мне надо, Ева. На службу. А ты это… Побудь с ним. Боишься в палате – в коридорчике посиди. Но и заглядывай, конечно. Принюхивайся. Если что… нянечку кличь.

Думал трепетное. Это ведь жуть что такое, а? Какой был великанище! Первые секретари, а то и наркомы на задних лапках ходили. Но лопнуло что-то в многоумном мозгу, и никому стал не нужен. Пеленку свою не принесешь – будет, как свинья, в грязи валяться.

1 2 3 4 5 ... 9 >>