1 2 3 4 5 ... 14 >>

Даниэла Стил
Злой умысел

Злой умысел
Даниэла Стил

Великолепная Даниэла Стил
Грейс Адамс пришлось многое пережить, прежде чем она стала супругой преуспевающего адвоката Чарльза Маккензи. Когда он решил заняться политикой, журналисты начали ворошить прошлое его красавицы жены, и на поверхность всплыли ужасающие подробности прежней жизни Грейс: предательство матери, жестокость отца, тюрьма и другие полные драматизма события. Но Грейс не привыкла падать духом, она решает бороться за право быть счастливой во что бы то ни стало.

Даниэла Стил

Злой умысел

Danielle Steel

MALICE

© Медникова А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Моим необыкновенным, любящим и просто замечательным детям: Беатрикс, Тревору, Тодду, Нику, Саманте, Виктории, Ванессе, Максу и Заре. Ради вас я живу. Вы – смысл моей жизни. Вам принадлежат мое сердце и вся моя любовь. И простите за боль, которую, возможно, принесла вам эта страшная штука, именуемая славой… Я очень, очень всех вас люблю.

Глава 1

Звуки органа уплывали в голубое небо над Веджвудом. В это летнее утро, полное ленивой истомы, птицы пели в листве деревьев, а вдали радостно звенел детский голосок. В церкви голоса сливались в мощный хор – звучали знакомые гимны, те, что Грейс пела со своими домашними с раннего детства. Но этим утром она не могла петь. Она едва могла шевельнуться – просто стояла, устремив взор на гроб матери.

Всем еще при жизни Эллен Адамс известно было, что она – хорошая мать, добрая жена и уважаемая всеми горожанка. До рождения Грейс она только и успела, что отучиться в школе. Ей хотелось еще детей, но не получилось. Она всегда была слаба здоровьем, а в тридцать восемь лет у нее обнаружили рак матки. После операции она перенесла и химиотерапию, и радиотерапию… Но болезнь безжалостно добиралась до легких, расползалась по лимфосистеме, затем проникла в кости… И вот в сорок два года Эллен не стало.

Она скончалась дома, и Грейс в одиночку ухаживала за ней вплоть до двух последних месяцев, когда отцу наконец-то пришлось нанять пару сиделок в помощь измученной дочери. Но Грейс по-прежнему просиживала у постели больной часами, приходя из школы. А ночами, когда больная особенно страдала, дочь всякий раз спешила на материнский зов, помогала повернуться в постели и дойти до ванной, давала лекарства… Сиделки работали лишь в дневные часы. Отец не желал, чтобы они оставались в доме на ночь, и все понимали, как тяжко приходится ему – еще бы, жена так тяжело больна… И вот теперь он стоял в церкви рядом с Грейс и плакал как ребенок.

Джон Адамс был хорош собой. Ему исполнилось сорок шесть, он был одним из лучших адвокатов в Ватсеке и уж точно самым популярным. Отслужив в армии во время Второй мировой войны, он преподавал в Иллинойсском университете, потом возвратился домой, в Ватсеку, что в ста милях от Чикаго. Это был маленький чистенький городок, населенный весьма добропорядочными людьми. Именно их немудреными юридическими делами он занимался. Вел бракоразводные процессы, разбирал тяжбы по поводу собственности, мирил враждующих. Он всегда был справедлив – за это и снискал уважение. Он занимался мелкими гражданскими делами, улаживал юридические формальности с судебными исками, составлял завещания, содействовал при усыновлениях… Словом, он и его друг, известнейший в городе врач, были самыми уважаемыми людьми и всеобщими любимцами в Ватсеке.

В молодости Джон Адамс был звездой городской футбольной команды, да и в колледже продолжал играть. Даже когда был еще мальчишкой, все с ума по нему сходили. Его родители погибли в автокатастрофе, когда ему было шестнадцать, дедушки же и бабушки умерли задолго до этого – и почтенные семейства просто-таки соревновались за право пригласить его пожить с ними, покуда он не закончит школу. Он всегда был таким милым парнем, всегда готов был помочь… Кончилось тем, что он жил поочередно в двух домах, причем обе семьи обожали его.

Джон практически всех в городке знал по именам, и многие разведенные женщины и молодые вдовушки втайне вздыхали по нему – особенно в последние годы, когда Эллен так тяжко болела. Но он был с ними всего-навсего дружелюбен – ну разве что еще спрашивал, как детишки… Он не пялился на женщин – кстати, именно за это и удостоился самых горячих похвал. «Видит Господь, уж он-то имеет на это полное право, – говаривал один из стариков, – ведь Эллен так хворает и все такое… вполне мог бы начать за кем-нибудь ухлестывать. Нет, кто угодно, но только не Джон! Он такой добрый муж…» Он был порядочен, добр, честен – и преуспевал. Дела, которыми он занимался, были не бог весть какими значительными, недостатка в клиентах он не ощущал. Даже его деловой партнер, Фрэнк Уиллс, то и дело поддразнивал его, желая знать, отчего все, звоня к ним в офис, сначала спрашивают Джона и лишь потом – его, Фрэнка. Да, Адамс был всеобщим любимчиком.

«Чем ты их приманиваешь – даешь право на бесплатные посещения бакалейной лавки на целый год, что ли?» – ухмылялся Фрэнк. Как адвокат он не мог равняться с Джоном, но дела вел добросовестно, к тому же прекрасно составлял контракты, не упуская ни одной мелочи. Именно Фрэнк внимательнейшим образом просматривал все документы. Но лавры пожинал всегда только Джон, звали к телефону всегда только его, и именно о нем слава разнеслась на много миль, достигнув других городов. Фрэнк был невысоким человечком малопримечательной наружности, не обладал ни очарованием, ни миловидностью Джона – и все же они прекрасно ладили, зная друг друга еще со времен колледжа. И теперь Фрэнк стоял в толпе поодаль, искренне соболезнуя Джону и его дочери.

У Джона все будет в порядке, Фрэнк знал это. Он вновь встанет на ноги, как это бывало прежде. Фрэнк мог побиться об заклад, что партнер в течение года обзаведется женой, пусть даже теперь он божится, что женщины его не интересуют. А вот Грейс выглядит совершенно невменяемой, оглушенной – безжизненный взор устремлен на цветы, покрывающие алтарь… Она очень красивая девушка – или была бы таковой, если бы захотела. В свои семнадцать она стройна, как былинка, и высока, у нее грациозные плечи и руки, прелестные длинные ноги, тонкая талия и приятно округлая грудь. Но она всегда скрывает фигуру мешковатой одеждой – вроде тех длинных и просторных свитеров, которые она покупает у Армии спасения. Джон Адамс не был, разумеется, богачом, но мог бы одевать дочь и получше, если бы она того хотела. Но, не в пример девушкам-однолеткам, Грейс не волновали ни платья, ни мальчики – в силу неких причин она явно старалась выглядеть хуже, чем была на самом деле. Она совсем не пользовалась косметикой, а длинные рыжевато-каштановые волосы просто струились по спине, причем длинная челка словно намеренно прикрывала огромные васильково-синие глаза. К тому же она никогда не смотрела никому прямо в глаза, никогда ни с кем не заговаривала первой. Многих изумляло, до чего же она хороша, – правда, только если удавалось ее рассмотреть. Ведь если не задержать на ней взгляда, ее можно вовсе не заметить. Даже сегодня на ней старое, унылое материнское платье. Черное. Оно висит мешком, и она выглядит лет на тридцать, не меньше. Волосы закручены на затылке в безобразный пучок, а лицо почти белое…

– Бедное дитя! – шепнула секретарша Фрэнка, глядя, как Грейс медленно бредет рядом с отцом вслед за гробом. – Бедный Джон… Бедная Эллен… Как много пришлось им вынести…

Частенько поговаривали, что Грейс уж очень стеснительна, чересчур необщительна. Пару лет назад даже пополз слушок, будто она слабоумна, но все, кто учился вместе с ней, прекрасно знали, что это ложь. Она была способнее большинства одноклассников – просто мало говорила. Девушка любила одиночество, и если кто-то заставал ее беседующей с одноклассницами, это было целым событием. Стоило ей засмеяться в школьном коридоре – и она тотчас чего-то пугалась и снова застывала словно статуя… Она не была сумасшедшей, это одноклассникам было хорошо известно. Но дружелюбной ее никак нельзя было назвать. И это было тем более странно, потому что ее родители были очень общительны. А вот Грейс – никогда. Даже будучи совсем малышкой, она всегда стремилась уединиться, отгородиться от всех. И не однажды девочке приходилось идти домой из школы в полном одиночестве, мучаясь от приступа астмы…

Джон и Грейс немного постояли на полуденном солнце, пожимая многочисленные руки, благодаря друзей за искреннее участие. Грейс выглядела совсем застывшей, ушедшей в себя как никогда… Словно тело было тут, а вот рассудок и душа – где-то далеко. К тому же это унылое мешковатое платье… Она выглядела такой жалкой, такой трогательной. Отец наблюдал за ней по пути на кладбище. Даже ее туфли выглядели поношенными… Она надела материнские, черные, на высоких каблуках. Но они давно вышли из моды, к тому же, похоже, мать успела изрядно износить их до того, как слегла. Да, видимо, Грейс изо всех сил пыталась быть как можно ближе к матери. И именно для этого надела ее одежду. Это был словно некий камуфляж, словно защитная окраска, но девушке ее лет такой наряд вовсе не шел. Отец так прямо и сказал. Грейс была очень похожа на мать, что часто отмечали знакомые. Правда, Эллен была куда полнее до болезни, поэтому платье было велико Грейс размера на три, не меньше.

– Не могла надеть что-нибудь получше? – спросил отец с ноткой раздражения в голосе, когда они ехали на кладбище Святой Марии, что на окраине города. Вслед за ними двигалось около трех дюжин машин. Как-никак человек он уважаемый, и положение, так сказать, обязывало… Было, мягко говоря, несколько странно, что единственная дочь одета, как сиротка.

– Мама никогда не позволяла мне носить черное. И я подумала… подумала, что должна… – Она выглядела такой беззащитной, сидя в уголке старого лимузина, предоставленного погребальной конторой. Это был настоящий «Кадиллак», старшеклассники недавно арендовали его для загородной прогулки, но Грейс не захотела ехать, да ее никто и не упрашивал. Мать так тяжело болела, что Грейс не хотела идти даже на выпускной бал. Но, разумеется, пришлось – и, придя домой, она первым делом показала матери диплом. Она была даже принята в Иллинойсский университет, но отложила начало занятий на год, чтобы ухаживать за матерью. Отец также этого хотел – он чувствовал, что Эллен куда приятнее нежные и любовные прикосновения дочери, нежели заученные движения профессиональных сиделок. Он частенько говорил, что предпочел бы, чтобы Грейс осталась дома, а не уезжала в сентябре. Она не спорила. Знала, что это бесполезно. Споры с ним всегда бывали бессмысленны. Он каждый раз получал то, чего хотел. Джон был слишком хорош собой, слишком преуспевал – и чересчур долгое время. Он привык к такому положению вещей и желал, чтобы так было и дальше. Всегда. И особенно дома. Грейс понимала это. И Эллен тоже.

– Дома все готово? – спросил он, взглянув на дочь. Грейс кивнула. Невзирая на стеснительность и диковатость, она прекрасно вела хозяйство – давно, с тринадцати лет. Уже четыре года она выполняла всю работу матери.

– Прекрасно, – тихо сказал он.

Она выставила из буфета все, прежде чем они поехали в церковь. Остальное уже было разложено на подносах, стоящих в холодильнике. Грейс приготовила индейку и жаркое еще накануне вечером. Миссис Джонсон принесла ветчину. Были и всевозможные салаты, запеканки в горшочках, колбаски, разные закуски, много свежих овощей и всяческие торты, печенья и сладости… Кухня напоминала ярмарочный киоск – всего было в достатке. Грейс была уверена, что гостей за столом будет не меньше сотни, а может, и вдвое больше – если принимать в расчет уважение горожан к Джону и то, какой видной фигурой является он в Ватсеке.

Доброта людская не знала границ. Цветов было столько, что в погребальной конторе такое видели впервые.

– Словно похороны самой королевы! – сказал старый мистер Пибоди, вручая ее отцу книгу, полную подписей.

– Она была редкой женщиной, – тихо сказал Джон тогда. И теперь, думая о ней, он искоса взглянул на дочь. Какая красивая девушка – и как тщательно старается это скрыть! Да уж такая она есть. Он принимал это как данность. К тому же проще было не спорить с ней. Она прекрасно справлялась со всем остальным и была для него просто даром Божьим все эти годы, пока хворала жена. Да, теперь им будет странно, особенно поначалу… Но в каком-то смысле будет и проще, вынужден был признать он. Эллен так долго страдала, ей было так больно – в конце концов, продлевать эти муки было бы даже бесчеловечно…

Он бросил взгляд в окно, затем снова на единственную дочь.

– Я только что думал о том, как… странно будет теперь нам без твоей мамы… но, возможно… – он запнулся, не зная, какие подобрать слова, чтобы не опечалить ее еще больше, – возможно, легче для нас обоих. Она так мучилась, бедняжка, – вздохнул он.

Грейс ничего не отвечала. Она знала о страданиях матери больше, чем кто-либо другой, и лучше, чем отец.

Церемония погребения была краткой, священник сказал несколько слов об Эллен и ее семье, потом прочитал псалмы над могилой, и все поехали к Адамсам. В маленький дом ввалилась толпа человек в сто пятьдесят. Домик был выбеленный, с темно-зелеными ставнями, окруженный чугунной оградой. Прямо перед домом росли кусты поповника, а из окон кухни открывался вид на розовый палисадник, который так любила мать.

Болтовня друзей делала застолье похожим на обычный дружеский коктейль. В гостиной хозяйничал Фрэнк Уиллс, а Джон стоял с приятелями во дворе, на ярком июльском солнце. Грейс подала лимонад и чай со льдом, отец вынес во двор вино и бокалы… Даже вся эта орава не смогла справиться с приготовленным угощением. Было уже четыре часа пополудни, когда последние гости наконец разошлись, и теперь Грейс бродила по дому с подносом, убирая тарелки.

– У нас замечательные друзья, – с теплой улыбкой промолвил отец. Он искренне гордился людьми, которые с таким участием отнеслись к ним. Он многое делал для них все эти долгие годы, и вот теперь они здесь, в черный день для их семьи – они с ним и с его дочерью. Эллен больше нет, нет и сиделок – никого нет, кроме них двоих. Он следил, как Грейс медленно движется по гостиной, и думал о том, как они теперь одиноки. Но не в его обычае было ломаться под ударами судьбы.

– Пойду погляжу, не осталось ли во дворе бокалов и посуды, – сказал он и вернулся лишь через полчаса с подносом, полным тарелок и стаканов. Пиджак он перебросил через руку, а галстук развязал. Если бы Грейс способна была замечать такие вещи, она увидела бы, что отец выглядит еще более красивым, чем обычно. Другие это незамедлительно отметили. За последние пару недель он потерял в весе (что неудивительно) и вот теперь стал стройным, словно юноша, а на солнце седина была совсем незаметна… Нельзя было понять, проседь это или же просто красивый пепельный оттенок. Правдой было и то и другое. А глаза его были такого же замечательного цвета, что и у Грейс.

– Ты, наверное, устала, – сказал он.

Она лишь пожала плечами, складывая посуду в раковину. В горле стоял комок, она изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. Какой ужасный день… ужасный год… страшных четыре года. Порой она хотела просто исчезнуть, испариться. Но знала, что не может. Всегда на пороге вставал новый день, новый год, новые обязанности. Как бы хотела она, чтобы это ее похоронили сегодня, ее, а не мать! Укладывая механически одну за другой тарелки в раковину, она почувствовала, что отец подошел и встал рядом.

– Помочь тебе?

– Со мной все о’кей, – мягко ответила она. – Хочешь пообедать, папа?

– Вряд ли я смог бы еще что-нибудь съесть. Слушай, забудь об этом, а? У тебя был тяжелый день. Почему бы тебе просто не отдохнуть, не расслабиться?

Она кивнула, однако не прекратила заниматься посудой. Тогда он ушел в спальню, а Грейс закончила все дела лишь через час. Остатки еды были убраны, кухня выглядела безукоризненно. Тарелки были в посудомоечной машине, в гостиной было прибрано. Но Грейс продолжала бродить по дому, поправляя картины на стенах, расставляя стулья. Так проще было отвлечься от мыслей о случившемся.

Идя к себе, Грейс машинально отметила, что дверь в спальню отца закрыта. Ей показалось, что она слышит, как он разговаривает по телефону. Она подумала, уж не собирается ли он уходить, закрыла свою дверь и легла на постель, не раздеваясь. Черное платье она заляпала, сидя за столом, но уже застирала это место водой с мылом. Волосы на ощупь напоминали проволоку, губы растрескались, голова казалась свинцовой… Она закрыла глаза, и из-под тяжелых век побежали два ручейка, стекая к ушам.

– Почему, мама? Почему… почему ты меня оставила?

Это было последним предательством. Последним. Ее покинули. Что она теперь будет делать? Кто ей поможет? Одно лишь хорошо – теперь она может уехать и начать в сентябре учебу. Может быть. Если ее примут… И если позволит отец. Но ведь ей незачем теперь тут оставаться. Напротив, теперь есть прямой смысл уехать, а ведь только этого она и хочет.

Грейс услышала, как отцовская дверь открылась. Он вышел в холл. Позвал ее по имени, но она не ответила. Она слишком устала, чтобы разговаривать с кем-либо – даже с ним. Она просто лежала на постели, оплакивая мать. Потом дверь в его спальню вновь закрылась.

Спустя долгое время она поднялась и пошла в ванную. Собственная ванна, единственная роскошь в жизни… Мать позволила выкрасить стены в розовый цвет.

…Их домик с тремя спальнями, которым так гордилась мать. Третья спальня предназначалась для сына, которого родители очень хотели. Но он так и не родился, и мать использовала спальню в качестве комнаты для шитья – с тех пор, как Грейс себя помнила.

1 2 3 4 5 ... 14 >>