Катя перешла порог, захлопнула за собой дверь и быстро оглядела помещение. Преобладали серые тона. Свет ламп отражался от множества лезвий. Очень много острых углов. Топоры, цепи, щипцы и дрели – всё это лежало на железном столе в дальнем углу этой громадной комнаты. Над головой проходили друг над другом ничем не примечательные трубы, по которым наверняка протекала и горячая вода-кипяток.
Они попали в мастерскую.
Вот здесь ты и умрёшь, падаль.
– Готов ко второму раунду? – Слова еле прорывались сквозь всхлипы. – Вспомни, как ты меня трахал, перед тем, как я тебе выдавлю второй глаз!
– Алексей был прав насчёт тебя. – Лжец начал подниматься. По его лицу сочилась кровь, из пустой глазницы ещё вытекал белок, но тем не менее он говорил. И в голосе его ярости было больше, чем её способно уместится в одном человеке. – Алексей знает всё обо всех. И он рассказал мне про тебя, потому что я рассказал про тебя ему. И про то, что я с тобой сделал. – Из-под крови выглянула улыбка, все зубы в которой пока были целы. – Он называл тебя шлюхой, ты сама себя так называешь. Ведь когда ты училась в универе, вся общага познала твой богатый внутренний мир, так ведь? Ты давала всем, у кого между ног имелся пенис, блядовала как могла и только потом поняла, что так нельзя. Но уже было поздно. Шлюха навсегда остаётся шлюхой, шлюха всегда будет…
– ЗАТКНИСЬ! – Катя накинулась на него, но Лжец только этого и ждал. Уклонившись, он выставил перед ней ногу, обхватил голову, другой рукой взялся за шею и кинул Катю на пол. Бетон врезался ей в лицо. Она пропахала им чуть меньше метра, но за это расстояние с её лба, подбородка, правой щеки и над бровью сошло немало кожи. Губы так и вовсе превратились в кровавое месиво, которое никто не захотел бы поцеловать. Лицо Кати перестало быть красивым. После такого оно вряд ли останется прежним, будет уродливым, больше похожим на маску дьявола, чем на лик женщины. И так будет всегда.
– Я убью тебя, сука! Но умирать ты будешь очень медленно!
Катя быстро перевернулась и без раздумий ногой нанесла удар Лжецу по колену. Он коротко ахнул, слегка согнулся, и в это время она вскочила, чтобы завершить атаку. Указательный и средний пальцы ворвались в глаз, и он лопнул громче, чем первый. Некоторая его часть попала Кате в рот, и она её проглотила вместе с собственной кровью, даже не заметив. Лжец вновь завопил, похоже, он понял, что окончательно ослеп. В его руках появилось больше силы. Они схватили женские пальцы и сломали бы их, если б пах не взорвался болью. Катя так сильно ударила коленом по мошонке, что почувствовала одну из костей таза.
И это сработало.
Лжец внезапно превратился в маленького мальчика, которому на детской площадке какой-то придурок случайно заехал мячиком меж ног. Он упал на колени и, завывая как раненый зверь, сжал в руках свои яички. Его лицо исказилось плачем, но вот из глаз не текли слёзы…потому что глаз не было. Смотря на это, Катя подумала, что никогда не забудет такое зрелище: человек без глаз плачет, а две огромные дыры в его лице пытаются выдавить слёзы, но не могут.
Комнату сотряс ещё один взрыв. С ближайшего стола упал топор, с другого грохотом на пол полетели ножи. Они так заманчиво подмигнули Кате в полёте, что не остались незамеченными.
– Я знаю, какой конец тебе устроить. У тебя слишком, слишком, блять, длинный язык.
Она развернулась и направилась к лежащей у стены металлической цепи. О Лжеце можно было не беспокоиться – теперь он не найдёт дверь без поводыря, а встать в ближайшие две минуты точно не сможет. То, чем он так любил унижать женщин, наконец подвело его самого.
Катя подошла к цепи, взяла её за один конец, подняла и начала наматывать на кулак. Вся кисть была залита кровью, кожа стала красной и мокрой, так что цепь скользила как по маслу. Она приятно звенела – будто сотни адских птиц взлетели клином над какой-нибудь горой и хором запели последнюю песню. Песню, служащую панихидой одному злосчастному ублюдку.
Катя оставила часть цепи свисающей до пола и уже собралась пойти навстречу жалобным мужским стонам, когда её глаза зацепились за зеркало. За отражение в зеркале. Из него смотрело непонятное чучело, которое с большим трудом можно было сравнить с человеком. Весь верх белой майки промок от крови, сквозь ткань выпирали груди и твёрдые, набухшие соски. Волосы на голове слиплись, а лицо… лицо Кати стало лицом урода. Губ не было вовсе, на их месте появились две расквашенные слизистые. Изо рта, меж зубов вытекала кровь. На половине лица исчезла кожа, открылась розовая плоть, но она тут же окрасилась в алый. Если бы Катя сейчас попала в средневековый цирк уродов, то тут же бы стала любимицей публики.
Она увела взгляд от своего отражения, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Позволила себе всхлипнуть и зашагала к Лжецу, таща за собой тонкую металлическую цепь, стелющуюся по полу.
– Ты назвал меня шлюхой. Ты. Назвал. Меня. Шлюхой! – Лжец попытался встать, но сразу рухнул на колени и схватился за промежность. – Знаешь что, сукин ты сын? Я не шлюха. Да, я блядовала, как только выпустилась из школы. Да, меня трахали сразу четверо и я была не против. Но вот что я тебе скажу, сучёныш. – Она обвязала вокруг его шеи цепь и с силой пережала дыхательные пути, продолжая говорить: – В двадцать один год я поняла, что живу неправильно. И я завела семью! Я СТАЛА МАТЕРЬЮ! ЖЕНОЙ! ХОРОШЕЙ ЖЕНОЙ! Я НАЧАЛА ЖИЗНЬ С ЧИСТОГО ЛИСТА И ДАВНО ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ ШЛЮХОЙ! ВСЕ МЫ ОШИБАЕМСЯ, СЛЫШИШЬ?! Я ИСПРАВИЛА СВОИ ОШИБКИ, ТАК ЧТО НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ШЛЮХОЙ! НЕ СМЕЙ!
Катя сняла с шеи цепь и отпрянула от Лжеца как от чего-то противного. Он тут же закашлял, повалился на четвереньки и попытался что-то сказать, но каждое слово, выходившее из его поганого рта, пропадало в кашле. Оно было к лучшему. Если бы этот говноблюй что-то сказал, Катя не задумываясь проломила бы ему череп, прежде чем поняла бы это. Она хотела растянуть его последние минуты жизни, наполнив их такой болью, какая не описывалась ни в одной книге, какую не испытывал ни один человек. Почему?
Потому что он связался с Екатериной Мальцевой.
– Я стала ценить верность, безглазый ты ублюдок. Я смогла стать другой и отпустила прошлое, но ты решил напомнить мне о нём, да? Что ж, я тебя научу отвечать за свои слова.
Она что было силы вдарила Лжецу меж ног и повалила его на землю, превратив в ни на что не годный жалкий мешок из плоти, костей, сухожилий и нервов. Катя взяла левую руку, обмотала цепь вокруг запястья и привязала другой конец к ножке впаянного в стену стола. Если Лжец и попытается вырваться, единственное, чего он добьётся – боли в своих мышцах.
– А вот сейчас мы начинаем третий, финальный раунд. Попробуй угадать, чем он закончится.
В ответ она услышала протяжный стон. Отлично. Катя встала, плюнула Лжецу в лицо (её слюни, смешанные с кровью, плюхнулись в пустые глазницы) и направилась в другой конец комнаты. Уже через несколько секунд вернулась со второй цепью, намотала её на правую кисть и сломала Лжецу два пальца, когда она попытался вывернуть руку. Привязала свободный конец к толстой трубе, вырывавшейся из пола и вгрызавшейся в потолок.
Остались только ноги, но один удар меж них отобьёт всё желание сопротивляться, а если не хватит одного, то Катя разорвёт ему мошонку и будет смотреть на фонтан тёмной крови, наслаждаясь криками и звоном цепей.
Она медленно зашагал к небольшому верстаку, на котором кто-то оставил только-только заточенные ножи. В школе всегда наказывали – причём жёстко, – если после урока технологии ты не убирала инструменты и оставляла их на верстаке. В основном с железом работали мальчики, а девочки занимались шитьём или что-нибудь вязали, но Катя никогда не была обычной девочкой. Ещё с четырнадцати лет она привыкла к запаху металла и правилу: никогда не оставляй инструменты после работы. Но сейчас она была благодарна человеку, который, заточив ножи, решил их никуда не убирать, а оставить здесь, на самом видном месте. Каждый из них заманчиво поблёскивал – и те, что упали на пол, и те, что остались на столе.
Катя взяла небольшой штык-нож военного образца, с деревянной рукоятью, способной прикрепиться к стволу автомата. Взвесила его в руке. Наверняка он был тяжёлым, но из-за пылающего в крови адреналина казался лёгким как пёрышко. Размытые пятна света скользили по лезвию, которое так просто может вспороть кожу! Одно движение рукой, и человек становится уродом. Одно движение рукой, и человек отправляется в ад, куда ему самое место.
– Я написала стих. – Нож подрагивал в трясущейся ладони. Лжец продолжал вопить, связки его ещё не порвались. – Я написала прекрасный стих. Я вновь полюбила мужчину, хорошего мужчину, впервые почувствовала себя счастливой после смерти сына…а ты попытался отобрать мой счастье. – Катя коротко всхлипнула. Сжала деревянную рукоять и не спеша пошла к дрыгающемуся на полу телу, руки которого по разные стороны были привязаны цепями. – Я очистилась от своих грехов, завела семью, стала примерной женой и матерью, потом потеряла всё, И ТЫ РЕШИЛ ДОБИТЬ МЕНЯ?! Ты, падла, не с той связался. Я НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЮ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ШЛЮХОЙ!
Катя оседлала Лжеца, и только когда её таз врезался ему в пояс, он это понял. Задрыгал ногами, но бесплодные попытки вырваться так и оставались бесплодными.
– У тебя слишком длинный язык. Ты не следишь за тем, что говоришь, сволочь. Слишком, слишком длинный язык для такого мудилы как ты.
Катя собралась вогнать нож Лжецу в рот, но из-за скопившихся у глаз слёз всё вокруг расплылось. Она быстро вытерла слёзы.
Я расплачусь. Я сейчас расплачусь и не сделаю это.
Но она сделала. Собрав всю волю в кулак, Катя запустила руку Лжецу в рот, схватила язык, но тут же закричала от боли. Зубы с силой сомкнулись на её кисти как стальной пресс, ещё пара секунд, и кости сломаются. Ни о чём не думая, Катя отпустила язык и вогнала нож Лжецу в щёку. Челюсть мгновенно разомкнулась, плоть освободилась от зубов, но боль всё ещё горела в кисти. Цепи истошно зазвенели, взрыв сотряс комнату, со столов с грохотом упали остальные ножи. Все звуки смешались в один общий шум, так что Катя закричала, чтобы Лжец её точно услышал:
– МЕНЯ ЗОВУТ ЕКАТЕРИНА МЕЛЬЦЕВА, УЁБОК! ЗАПОМНИ ЭТО ИМЯ И ПРОИЗНЕСИ ЕГО ПЕРЕД ВХОДОМ В АД! ПУСТЬ ТАМ ВСЕ ЗНАЮТ, КОГО НАДО БОЯТЬСЯ!
Она вставила лезвие Лжец меж зубов, так что он не мог сомкнуть челюсть. Взяла его длинный язык (слишком длинный), вынула нож и как опытный мясник за пару резких движений отрезала его. Он ещё яростно шевелился после отделения от тела, но это ничуть не испугало Катю – она равнодушно швырнула его на пол.
– Теперь последний штрих. Помнишь, что ты недавно сказал? Когда порвал мой стих? ПОМНИШЬ?!
Лицо с тремя огромными дырами застонало. Капающая с Кати кровь пропадала в пустеющих глазницах.
– Ты сказал мне: «Улыбайся. Так тебе больше идёт». Улыбайся, да? Улыбайся? – Кончиком лезвия она прикоснулась к чисто выбритому виску, нежно опустилась чуть ниже. – Ты тоже поулыбайся. Тебе так больше идёт. – И глубоко вспорола ему кожу, начав вычерчивать на лице без глаз широкую кровавую улыбку.
Склонившаяся над живым трупом, сотрясаясь от всхлипов, Катя отбирала у человека жизнь, помня обо всём: о Максиме, о предательстве, о Жене, о Мише и о Боли.
* * *
У тебя уже есть шанс.
Так шепнула Линда прошедшей ночью, и Джонни сразу понял, что она имеет в виду.
Он собирался ослушаться Алексея. Ослушаться самого дьявола, Господи! Есть ли на свете грех больше, чем невыполнение приказа того, кто заправляет адом и является самым могущественным злом на Земле? Какой круг мучений для этого предназначен? Пятый? Шестой? Седьмой? Джонни не знал. Но что он знал наверняка, так это то, что у него была дочь – маленькая девочка с тёмно-зелёными глазами, которой бы точно не понравилось то, чем собирался заняться её папа.
Он должен был убить человека.
Джонни изнасиловал и лишил жизни больше тридцати женщин – все полненькие брюнетки среднего возраста. Он расцарапывал им дёсны стволом пистолета, напевал себе под нос «Cherry Cherry Lady», пока разрубал их тела на части, закидывал головы в мусорный бак, представляя себя знаменитым баскетболистом, и по-детски радовался, когда они попадали ровно в цель. Убийства не вызывали у него отвращения, никаких угрызений совести, но…только не это. При мысли о том, что ему предстояло сделать, у Джонни вдруг начинали трястись руки, к горлу подкатывал комок, а совсем рядом с ухом голос Линды шептал:
У тебя уже есть шанс.
Он собирался ослушаться дьявола – после того, как увидел ад, эту проклятую гору, пронзённую ослепляюще-ярким лучом, эти реки, этих кровожадных волков. Джонни знал, что безумен, но даже не представлял, до какой степени.
Он старался как можно меньше зацикливаться на этой мысли, ведь чем больше времени она будет занимать в голове главенствующую позицию, тем легче её будет уловить Алексею Царёву. Но думать всё равно было необходимо, думать было жизненно важно. Как он всё провернёт под носом существа, от которого не скроешь свои самый потайные страхи? Ни один человек в мире не знал про маленького тринадцатилетнего мальчика, зажавшего во рту трусы матери и мастурбирующего на неё. Но вот Алексей знал. Он знал всё и даже больше, так что скрывать что-то от него означало подписать себе смертный приговор. Поэтому лучше и не пытаться. Просто сделаем то, что делали уже тридцать два раза, и продолжим жить дальше. Верно?
У тебя уже есть шанс.
Джонни пытался заглушить этот голос, но не мог, не мог! Каждый раз, когда он вспоминал о Владе – об этой милой девочке, которую он встретил после «светлой» ночи и с которой провёл всего пару дней, – он видел лицо Линды. Тёмно-зелёные глаза Влады сливались с тёмно-зелёными глазами восьмилетней девочки, и улыбались они обе абсолютно одинаково. Казалось, после смерти Линды часть её души перебралась в другое тело, и Джонни знал в какое. Он не хотел вредить дочери, не хотел вредить Владе. Она, вроде как, влюбилась. В свою сверстницу, симпатичную девчонку с кудрявыми волосами и ярко выраженными формами, потрогать которые желает, наверное, каждый второй мужчина. Любовь – это хорошо. Когда-то она была знакома Джонни, когда-то она сам излучал любовь, пока не потерял дочь, а затем и жену. Пусть любят друг друга, пусть наслаждаются жизнью вместе и танцуют без причин. Линда любила танцевать.
Но Алексей… он сказал, что её душа может вечно захлёбываться в кипящих реках крови – так оно и будет, если Джонни «решит сделать по своему смотрению или вообще не делать». Он говорил так убедительно, ад был таким настоящим! Даже во сне тот ужасал своим пейзажем и витающим в воздухе страхом. Маленькой девочке совершенно нечего там делать. Маленькая девочка должна покоиться на небесах.