Сын молодой луны

Прошло больше года, прошло с неуловимой быстротой, истлело на моих глазах, как угольки былого пламени, залитые горьким сожалением, — и осталась лишь тяжелая атмосфера невыносимо ноющего, грызущего ощущения одиночества. Мир зараженный моей тьмой, медленно сворачивался в тугой комок. Вокруг тихо и мертво, только механический ход часов переходит в монотонное биение сердца, потерявшего собственный чувственный ритм. Бессмысленное звучание жизни медленно утихает, безвозвратно просачиваясь сквозь время, как песок сквозь дрожащие пальцы. Порой думается, что еще можно изменить направление своих дней, сбежать из темного угла, куда сам себя загнал, но знаю — этому не бывать по собственной воле. Я спокойно буду жить в этом сложившемся порядке вещей, не стараясь изменить его, и мне почти терпимо под привычное уравновешенное чувство сожаления. Уже ничего не имеет смысла. Мой мир пошел ко дну. Я с печалью наблюдаю из первого ряда, как заканчивается эта музыка, словно финальный аккорд всей моей жизни.

Такой период — точно неудачный театральный сезон, который когда-нибудь закончится, оставив лишь ободранные афиши да гадкое послевкусие полного провала. Так проще думается. Так проще жить. Я потерял смысл, весь охваченный чувствами и мыслями - тень былого себя в объятиях добровольно принятой затяжной депрессии, забытый богом и людьми, лишенный всего, что было мне столь дорого. Даже разум, казалось, не был мне более подвластен, я один под обломками, под тягостными для души воспоминаниями. Меня никто не ищет, я стерт беспощадной рукой судьбы, я погребен тут, в пыльном углу, где дни превращаются в недели, недели в месяцы, — обреченный на бессмысленное самобичевание и разрушение. Я вырван с корнем, брошен загнивать. Одиночество — беспощадный мучитель, инквизитор моей души.

Я — человек, который хотел прожить жизнь с целью сделать мир более или менее посильным для себя и других. Я еще мог бы сражаться за самого себя, быть, как говорится, сильным человеком, пережить темные времена, снова встречать рассвет нового витка жизни — уехать, сменить работу, возможно, встретить вновь близкого человека, который полюбит — я украдкой позволял себе бросить взгляд в эту немую, ясную даль — но стоит ли увлекаться мечтами и губить еще одну жизнь. Завтра так и останется похожим на вчера, ни к чему пустые иллюзии. Я ничего не хочу добиваться, искать; у меня нет на это права. Все решительно просто: каждый раз, глядя на свои трясущиеся ладони, я вижу кровь, я чувствую ее теплую липкую черноту, захватывающую меня в омут памяти. В таком состоянии отчаяния я не зову на помощь — я сам себе худший враг, воюющий против себя на стороне демонов. Я вижу, как день за днем они приходят — хищные, не знающие жалости и сомнений, — я ощущаю волну их жадного голода. Они являются за моей душой, чтобы заглотить ее по кускам, точно пищу, пока не останется ничего. Я отдаю себя им без боя. Наслаждайтесь — победа за вами.

И это моя многолетняя тюрьма, где будет съеден мой дух. Я сам ее построил и сам себя в нее заточил. Я мог бы покинуть эту сумрачность в любой момент, но в этом нет смысла — ведь куда бы я ни пошел, я всегда остаюсь в ее холодных стенах. Множество лабиринтов, и в каждом тупике я вижу свое отражение. Сломленный человек с утраченным звучанием души, с чужим, наброшенным как маска лицом: осунувшимся, с густыми тенями, что глубоко легли под глаза, подчеркивая мутность взгляда, с какой-то новой неестественностью движений тела, точно закованного в железо, с отвратительным запахом одинокого человека, смешанным с запахом горького табака, — с каждым днем все новый и новый слой разрушения. Для чего я живу? Каждый раз один и тот же вопрос..

И вдруг, из ниоткуда послышался голос — сделав петлю в темноте, — появился он — вернее, я, разорванный этим временем, но ставший кем-то еще. Мы один человек: я — тот, кто носил удушающие дорогие галстуки, будучи олицетворением успеха, и тот, кто когда-то притаился за воображаемым углом с ножом в руках, чтобы убить зло внутри себя, и тот, кто медленно уполз в трясину нового непонятного мира, и тот, кто в этой кромешной темноте, как ни странно, еще надеется, что можно все изменить. Я бы хотел все изменить — иногда мне кажется, что я просто переполнен этим желанием. Но для этого непременно нужно прощение — но как простить того, кто отказался от самого себя, это все равно что продать душу дьяволу, и заиметь самую опасную роль в этом мире.

Почти каждую ночь, бесплодно бродя по дому — как под гипнозом, точно неприкаянное приведение, — я замечаю, как комната принимает холодный, пугающий облик. Свет луны проникает большим неправильным квадратом, на котором, словно на провисшей простыне, пронзая преграды времени и пространства, кружатся воспоминания. Бессонница переносит меня в прежние дни, смотанные в бесконечные бобины кинопленки. Я слышу, как гремит гром прошлого. Его истоки — где-то вдалеке, но он так реален, что стекла в окнах комнаты жалобно вздрагивают и звенят при каждом ударе. Я влачу это мрачное, безнадежное существование за закрытой дверью — ничего не делая, ничего не ожидая.

Когда становится особенно тяжело, животный страх, готовый сдавить горло мертвой хваткой, подбирается очень близко, наполняя каждый глоток воздуха почти невыносимой густотой, — я выбираю алкогольное забвение как единственный выход — потерять ориентиры и немного передохнуть. Тогда меня заботливо обволакивает приятное теплое ощущение, что это всего лишь цепкие челюсти сна — хищного уродливого, но все же сна. В эти часы — когда мысли лениво рассыпаются в хаосе моего опьянения, как осенние листья, что бессвязно кружат в одиноком танце вольного ветра, — я ничего не хочу, не ищу, кроме покоя и капли свободы. Утрачивая связь с реальностью, я почти растворяюсь, начиная сомневаться в собственном существовании, в существовании всего вокруг.

С рассветом я пребываю в тревожном оживлении — вместе с головной болью оно приносит душевные муки в окружении собственных чертей; уж лучше пистолет.

Я зарылся — толстые бетонные стены, тишина, никто не звонит и не приходит к моей двери. Мир за окном стал мне ненавистен: он — мое отражение — холодное, схлопнувшееся, плоское, без радости и надежды. Связь с жизнью оборвалась — лишь скольжение по поверхности сквозь густую завесу холодного тумана.

Выхожу ближе к вечеру, когда свет не ранит глаза, в шумное дыхание шершавых улиц, танцующих разноцветными огнями, в тугую безмолвную толпу прохожих. Под внешней оболочкой людей, в каждом взгляде десятков жизней, порою светится какой-то холодный блеск: мысли, хлопоты, заботы, развлечения Лица довольно спокойны — должно быть, никто из них не чувствует себя несчастным, а может, истина спрятана глубоко. Страдание происходит во всех жизнях, у каждого есть похожая глава — она показывает, кто мы на самом деле перед лицом душевных испытаний, что безжалостно насаживают нас на живое острие чувств.

Эта душная волна подхватывает меня и несет — я ощущаю быстрое вращение, беспорядочные удары множества темных тел, проталкивающих меня сквозь каменные лабиринты одинаковых домов, безразлично смотрящих сквозь горящие окна и множество черных квадратов дверей заполненных баров, раскрытых для меня, точно хищные пасти.

Сегодня я отвернусь, поспешно пройду мимо — сегодня меня ожидает мое единственное утешение, моя единственная радость, ради которой все еще существует мой хрупкий мир.

Я останавливаюсь на углу дома, на другом конце города, где, укрытый тенью старого дерева, смотрю, как медленно опускается солнце, а в небе широко разливаются багрово-золотистые реки. Сердце бьется в груди от первых ощущений теплоты. В эти драгоценные, редкие минуты оно, точно птица, покинувшая теснящие преграды, вспорхнуло сильными крыльями навстречу свободе, осознавая скорую встречу с близким ему человеком.

Она появилась в нескольких шагах от меня. Ее особенный, живой блеск серо-зеленых глаз, смотрящих куда-то сквозь мир, точно мысли ее витали где-то далеко, освещал лицо каким-то сиянием .. радости. Щеки покрывал легкий румянец, алые губы — словно спелые сладкие вишни — красиво улыбались, шелковистые локоны непослушно рассыпались по плечам.

Я пошел следом, не в силах отвести взгляд, жадно изучая каждое забытое движение. Она так хороша в своем коротком светлом пальто, из-под которого струится легкий шелк платья, играя мягкой округлостью ее тела, притягивая взгляды манящей чувственностью и грациозностью неспешных движений. Я любуюсь, как ласкает ее теплым светом вечерняя заря. Тенью иду следом, оставаясь всего в нескольких шагах, втягивая живой аромат, пока она не войдет в толпу и не превратится в одну из многих.

Марго Я пытался ее забыть, старался думать о ней все реже — но ничего не вышло. Чем сильнее я пытался, тем живее врывались в меня ее образ, сияние глаз, улыбка, аромат — воспоминания манили, пробуждая приятное оживление. И однажды я пришелОдин взмах ее ресниц — точно капля живительного эликсира — и перехватило дыхание, кровь нежно и мучительно запульсировала, все тело встрепенулось от возбуждения, и меня вновь охватила жажда обладания этой женщиной. Один ее шаг — и я готов был бежать за ней Она обернулась — сияющая прежним магическим светом счастья — и во мне с новой силой вспыхнул огонь любви, гораздо сильнее, чем когда-либо прежде. Я почувствовал, что вновь хочу жить.

Я прибавил шаг, и сердце задрожало при мысли: может быть, еще не все кончено Догнать. Еще немного — несколько быстрых шагов. Еще мгновение — и я коснусь плеча. Один взмах ее руки — и глаза невольно закрылись, ослепленные блеском кольца. И тут же — нестерпимая, острая боль, точно лезвие ножа, пронзающее все надежды, ударило в самое сердце.

Я стиснул зубы, и какое-то смешанное чувство утраты, безумной, слепой ревности, острой злобы — нарастающей волной — заполнило каждую клеточку моего существования. Я чувствовал, как тело начинало трясти, лицо вспыхнуло и налилось кровью, дыхание стало частым, в глазах помутнело. Мне захотелось дать выход этой мучительной боли, хлынувшей единым потоком, — словно жгучая кровь брызнула из подсохшей раны и потекла липко и жарко, смешавшись с ядовитой, горькой желчью злобы, с солью слез сожаления, душивших ясность разума будто удавка, — и свет, пробужденный ее коротким присутствием, скрылся в сгустившейся темноте толпы, постепенно превращая мою душу в камень.

В последние секунды, когда ее образ растворился, я был охвачен предчувствием чего-то страшного. Будто внутри меня пробуждался кто-то чужой. Он завладел мной, контролирует мои поступки, он вынес приговор, и я боюсь того, что он может сделать в следующую минуту. Его — того, кто внутри меня, — спокойно тянет к преступлению — той неясной, неудержимой силой, что всплывает из темных глубин, обволакивая приятным расслаблением, лишая разума и маня, как наркотический, сладкий дурман.

Меня поразило безумие собственных намерений, но я сдержал этот поглощающий порыв в последнее мгновение, позволив ногам гнать меня прочь. Не замечая ничего вокруг, проникая в торопливый ритм улиц, разрезая город своими бессмысленными шагами, притупляя каждым движением остроту чувства, я шел туда, куда не было причин идти, — в надежде окончательно сбиться с пути и потеряться в нем — и никогда уже не увидеть ее лица.

Я вышел на перекинутый через реку каменный мост. Всю улицу затянуло дымкой серого тумана. Пошел мелкий дождь, переходящий в первый снег. Казалось, вокруг ни души. Я стоял и смотрел, как стремительно проносятся подо мной мутная река. Я закурил, сделал глубокую сладкую затяжку — искристый звук тлеющей сигареты нарушил тишину, огонек осветил путь, — и я понял: нет более надежды, а есть лишь шаг в этом слабом свете к самому себе — короткий, меньше метра, здесь и сейчас, без всякой спасительной опоры. И в этой пустоте я почувствовал всю тяжесть разрушенного мира, тянущего меня под землю, — так, что подогнулись колени.

Стоит ли так жить? Почему бы не положить этому конец. Я могу умереть в любую секунду. Один шаг — и все. С удовольствием бы принял этот выбор, чтобы заснуть и ничего не чувствовать. Я смотрел в серые воды, точно в зеркало, отражающее бесконечный простор миллионов звезд, обещающие в холодных, мерцающих объятиях желанную свободу.

Вдруг резкий порыв ветра — и ноги быстро заскользили по мокрому хрустально-серому, угловатому наклону моста. Я упал, ударился головой и почувствовал, как из раны засочилась теплая кровь. По всему телу разливался какой-то переливчатый стеклянный шум, парализующий, тревожным темным предчувствием, нарушаемый резкими ударами сердца и оглушительным гулом в ушах. Я стремительно терял силы и вдруг, нырнув в какую-то черную, раскрывшуюся передо мной пропасть, лишился сознания. Умирал я или засыпал — я не мог разобрать и признаться в тот момент мне было все равно.

Легкий стук пробудил меня. Я открыл глаза — темно и неподвижно. Я сделал несколько глубоких вдохов, привыкая к полумраку и постепенно различая предметы. Кругом все казалось каким-то ненастоящим, точно стерлись границы реальности. В глубине кто-то вновь постучал, на этот раз с каким-то доходящим до высочайшей степени нетерпением. Я торопливо вскочил и пошел на звук, двигаясь на ощупь вдоль незнакомых стен. Уже через несколько шагов я увидел дрожащую полоску желтого света, и тотчас послышался суетливый шум — будто кто-то за дверью уже давно ждал этой встречи. Дверь отворилась. На пороге стояла женщина — молодая, стройная, вся в черном, ярко освещенная голубоватым призрачным светом луны. Бледное лицо было закрыто вуалью, и я не мог ухватить его черт — оно казалось мне одновременно знакомым и опасно чужим, — но более всего меня поразило устремленные на меня, заплаканные глаза, светившиеся какой-то мстительной злобой. Женщина сделала несколько шагов, обдав меня волной леденящего холода, и тихо шепнула: — Пора.

Я в ужасе открыл глаза, ощущая лихорадочную дрожь. Не знаю, сколько прошло времени, — в небе прояснилось и взошла луна. Я лежал, всматриваясь туда, где лился ровный свет. Все было тихо; загорались серебряные, яркие звезды Белый луч, опустился с небесных высот, точно коснулся моей окаменелой души, — и на глазах у меня выступили слезы. То был только сон. Верно, я еще не заслужил смерти

Я с трудом поднялся на ноги — каждое движение давалось с большим трудом, отзываясь в теле мучительной болью. Мышцы тяжелые, почти чугунные. Шум в голове набирал какую-то новую, раздражающую силу металлического звучания. Отдышавшись немного, почти в бреду, пошатываясь, я поплелся в сторону дома. Лег на постель, не снимая ни пальто, ни грязной промокшей обуви. Рана все еще пульсировала, доставляя страдания.

Кому до этого теперь есть дело? Я долго лежал, всматриваясь в темноту, в замкнутом круге своих мыслей, потеряв ощущение времени. Солнце движется по комнате, вода барабанит по крышам — дождливые или снежные ночи, рассветы, закаты, солнечные или свинцовые дни — одно сменяет другое с неумолимой определенностью. Как я устал!

Какое орудие стоит применить, чтобы освободиться от бессмысленного существования? Презрение, агрессия, лютая месть и ненависть? А может, любовь?

Должно быть, любовь. Но где ее взять и поместить внутрь себя, чтобы она пустила корни и, врастая в позвоночный столб, распускаясь по венам, превратила тебя в цветущее дерево, под которым можно укрыться от превратностей вертлявой злой судьбы?....

*****

Прошло несколько дней. Я был еще слаб, окончательно утратил способность расслабляться и мучился бессонницей. Все вокруг стало каким-то стертым, бестелесным. Время изменило свой ход, тянулось мучительно неспешно, растворяя меня в тягучем вареве жизни. Я не сплю и не бодрствую, сознание балансирует на грани двух миров, и я медленно погружаюсь в банку с тугой липкой жидкостью, на дне которой меня похоже ждет полнейшее безумие. Я почти перестал что-либо чувствовать.

Я стоял, вглядываясь в бархатный сумрак густого вечера за расшторенными окнами. В этой части города в бледном свете городского смога, отражающего сияние огней, не видно звезд. Под этой плотной пеленой я ощущал оторванность от живого движения мира - исключительно обращенный внутрь себя, охраняя свою замкнутость, живу как старик утративший вкус к жизни отключив телефон, не давая попыткам вторжения никакого шанса.

Я перевел взгляд на свое слабое отражение — некогда красивые черты сбились в напряженное осунувшееся лицо, я похудел приобрел какую-то восковую прозрачность. Во что же я превратился? Я стал больше похож на призрака, не уверенного в собственном существовании.

Когда раздался стук в дверь, я не сразу его узнал — почти забытый, — вырвавший меня из мутного омута пологих мыслей, куда я медленно погружался в полном бессилии, надеясь все же когда-то уснуть.

Я не хочу открывать. Я — человек, который выпал из этого мира, — выпал, понимаете? — крикнул я в сторону двери, откуда доносились все более громкие звуки. — Оставьте меня, уходите!

Но кто-то никак не хотел сдаваться, раздражая и тревожа нервы своим навязчивым присутствием доводя меня почти до бешенства. Я подошел и тихо взялся за ручку. Немного помедлил, надеялся, что стоявший за дверью растратил свои силы и ушел

— Открой! Я знаю, что ты тут, Маркус

Я узнал этот голос, щелкнул замком и открыл дверь

— Отвратительный холод, я промерз до костей — его красивые глаза блестели, широкая довольная улыбка расплывалась на торжествующем лице. Он протянул мне свою широкую руку.

— Какого черта ты пришел? — через пелену невольного отвращения я посмотрел на довольное, гладко выбритое лицо.

— Я тоже рад тебя видеть, Маркус. — Он опустил руку и без малейшей тени неловкости пристально вгляделся в мое лицо, точно стараясь прочесть мои мысли.

Передо мной, в темном дорогом пальто, с гладко выбритым холеным лицом, выражающим разочарование, стоял новый заведующий моего психиатрического отделения.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты выглядишь паршиво? И почему ты не отвечаешь на звонки? — Он оттолкнул меня и нырнул в душное пространство комнаты. — Черт, Марк, во что ты превратил свой дом?

— Я не жду гостей, Алекс. — Я не двигался с места, не закрывая дверь

— Думал, ты будешь рад меня видеть. — Он прошел по комнате и поставил на стол бутылку с янтарной жидкостью.

— Я не хочу никого видеть, поэтому и не отвечаю на звонки. Зачем ты пришел? — Я старался задеть его сухим, грубым тоном и как можно скорее закончить этот нежелательный визит.

— На мой взгляд, это призыв о помощи — возможно, и не осознанный. — Он осторожно улыбнулся, но тут же, овладев собой, довольно спокойно, даже как-то сухо добавил: — Когда человек пытается пережить депрессию, лучшая поддержка — это дружеское плечо. Давай, выбирайся из раковины: глядя на тебя, берет невыносимая тоска. Тебе нужно выпить. — Он продолжал расхаживать по комнате, вглядываясь в унылый, точно пещерный мрак моей жизни. Потом он снял пальто и с какой-то нерешительной брезгливостью, которая читалась на его лице, бросил его на диван. — Считай это врачебным предписанием. — В ту же секунду, как он произнес эти слова, мы оба осознали расстояние, разделяющее нас. Я как никогда остро ощутил всю глубину своего падения.

Со всем раздражением я хлопнул дверью, что все это время раскачивалась, поскрипывая в ожидании, когда ненужный гость все же выскользнет в нее обратно, и прошел на кухню. Достал два стакана и, вернувшись в полумрак комнаты, наполнил их напитком.

Алекс развалился в мягком кресле, скрестив пальцы на животе, и с торжествующим лицом победителя глядел на меня. Я сел напротив на высокий стул — мне хотелось чуть приподняться хотя бы физически. Но раздражающая непринужденная легкость его позы уничтожала все попытки уравновеситься, и, встретив его взгляд, мне показалось, что он понял это. Я немного смутился и невольно отвел взгляд.

— Хочешь знать, как дела в больнице? — Он взял стакан со стола и сделал большой глоток.

— Нет, не хочу, это больше не мое дело — сухо ответил я.

— Все ждут твоего возвращения, — продолжил он, точно не слыша меня. Он посмотрел мне в глаза — искра сочувствия играла в его теплой дружеской улыбке.

От этих слов и пары глотков, оказавших почти магическое действие, терзавшее меня удушье исчезло, и мое сердце невольно встрепенулось. Я постарался не подать виду — мне не хотелось признавать его участие — столь значимое для меня в эту минуту.

— Никак не могу взять в толк, почему ты не позволяешь помочь? Минуты несчастья — это минуты, связывающие нас с людьми, и у тебя есть кто готов быть рядом.

— Я справлюсь сам, мне никто не нужен — громко и внятно произнес я с невольным приступом раздражения.

— Конечно! Кто сможет сравниться с великолепным Маркусом? Ты не удостоишь нас такой чести. Ты даже страдать пытаешься, не роняя головы. Твое гипертрофированное самомнение, которое тебе столь успешно удается прятать от коллег под личиной скромной гордости, не дает тебе даже возможности попросить о помощи. Ты лучше сгниешь тут, в этой уродливой, вонючей дыре, чем признаешь, что не идеален. Быть свергнутым королем куда важнее для тебя, нежели спуститься к людям самому.

На дне своего стакана я обрел приятную легкость — напиток резво двигался в крови, хмель пробрался в голову, и захотелось сбросить тяжесть и согласиться на предлагаемую откровенность этого вечера.

— Дело вовсе не в гордости. Я виноват и заслуживаю наказания.

— Чертов идиот, это же тебя погубит. Год ты оплакиваешь случившееся — может, довольно?

— Может, именно такого конца я и ищу? Смиренно спуститься в ад.

— Оглянись вокруг — ты уже там.

— И я приму наказание, что бы оно ни значило. Мне нужно остаться одному. Лицом к лицу с самим собой и нужно думать о своей вине.

Он резко встал и подошел, зажав мои плечи в своих крепких ладонях.

— Прекрати. Никто не заслуживает такого. Ты всего лишь человек, Марк. — Он посмотрел, казалось, в самую глубину меня, где шла напряженная пляска самобичевания. — Да, у тебя тяжелый период. Но ты можешь все изменить: вернуть себе жизнь, достоинство, профессию, прекратить растрачивать себя. — Его голос был жестким; каждой фразой он точно отрезал кусок собственной правды и с силой, будто размахнувшись, бросал ее мне. — Возьми себя в руки. Ты не можешь загубить свой талант. Софи — он взял паузу. — Ты не виноват в случившемся. Ты сделал все возможное. Прими ее выбор и отпусти. Почти любую боль можно пережить.

— Это было слишком скоро — заявить о ее выздоровлении. Я поторопился — и теперь она мертва. Я наказываю себя, заслуженно наказываю себя за свою глупую, глупую самоуверенность.

— Ты чертов ублюдок! Ты решил взвалить все на свои плечи и провозгласить себя мучеником. Не забывай: решение о ее выписке принималось коллегиально.

— Я не перестаю думать, почему она это сделала.

— Оставь это, — он посмотрел мне в глаза с секундным раздражением, — ты больше не можешь противиться своему прощению. Ты просто обязан его принять.

Я посмотрел на его лицо, которое было на таком близком от меня расстоянии, и не решился спорить с ним.

— Признаться, я рад, что ты здесь, что пытаешься предложить мне руку помощи, — сказал я, чувствуя себя по-настоящему тронутым.

Он освободил меня из своих крепких объятий, налил себе еще и с какой-то тяжестью на лице опустился в кресло.

— Я не смогу быть тем, кто поднимет тебя, однако и долго стоять рядом, протягивая руку, я тоже не могу. В тебе должно быть достаточно здравого смысла, чтобы услышать, когда тебя предупреждают об опасности и пытаются помочь.— а затем прибавил с нежной, уважительной и осторожной улыбкой:— Ты возродишься, предсказываю это. Тебе просто нужно снова начать работать — это лучшее средство от хандры.

— Спасибо, Алекс, я благодарен тебе за заботу, но даже если бы я захотел, сейчас меня не примет ни одна клиника — Роберт позаботился об этом.

— Суд признал тебя невиновным, и это главное. Не стоит тебе беспокоиться о Роберте. Он почти старик: еще год-другой — и он окончательно отойдет от дел. — И в мгновение лицо его вспыхнуло от удовольствия. — У меня есть вариант, который точно не приходил тебе в голову.

Я посмотрел на него с осторожным удивлением. Алекс казалось весь горел восторженным нетерпением.

— Частная практика! — Он резво поднялся и торжествующе зашагал по комнате. — Я нашел отличное решение. Один мой приятель освобождает через пару недель место — прекрасный вариант, вдали от городской суеты. Он готов передать своих пациентов — так, ничего особенного, индивидуальная терапия: пара психов, простые случаи эмоциональных расстройств. Твоя квалификация позволит тебе заняться этим. Без сомнения, они тебя взбодрят. — Он рассмеялся и я, глядя на него, невольно улыбнулся. — Ты выберешься на свет на их сотканных печалях.

— Взгляни на меня — кто в своем уме пойдет ко мне? Я со своими чувствами не могу справиться. Как я могу помогать другим?

— Ты идиот, Маркус, вечно топчешься в идеальном мире. Они придут излить боль, и ты — отличное подтверждение того, что они не одиноки. Глядя на тебя, им станет легче. На любом пиру найдется место призраку. Ты так долго и мучительно страдаешь, что пора получить от этого хоть какое-то удовольствие. Станешь психотерапевтом с частной практикой. Несомненно, это шаг назад, но только разогнавшись, можно перепрыгнуть пропасть. — Он взял короткую паузу, придав значимость словам. — Маркус, скажу честно: я не знаю ни одного врача, равного тебе. Это временно, и, я уверен, ты сможешь вернуться в больницу. Он огляделся, вновь скорчив брезгливую гримасу.— И конечно, нужно сменить обстановку. Оглянись — во что ты превратил свою жизнь? Еще немного и потянет гнилью. — Он огляделся. — Впрочем, кажется, хуже уже некуда. — Он перевел взгляд на меня. — Это вполне можно приравнять к медленному самоубийству. Пора уже выбираться. Я хорошо знаю тебя — ты не откажешь себе в удовольствии подобраться поближе к паре-тройке человеческих душ.