4:44

Во рту остался вкус крови — горькой, горячей, пропитанной страхом и дешёвыми стимуляторами.

Каэль сплюнул на пол.

Слюна была красной.

— Вы закончили? — спросил он, глядя прямо в кинескоп Ведущего. — У меня остывает ужин в нормальном мире.

Студия на мгновение сбилась.

Не сильно.

Но достаточно.

Один ряд мониторов погас и тут же включился снова. Аплодисменты закашлялись коротким цифровым треском. Музыка потеряла такт.

Каэль заметил.

Ведущий тоже.

Его экран медленно потемнел. Весёлая анимация исчезла. Остался только белый шум.

Когда он заговорил, из голоса ушла вся ситкомная радость. Остался сухой металлический скрежет мёртвой эфирной частоты.

— НИКТО НЕ УХОДИТ ДО СУПЕР-ИГРЫ.

Пауза.

Потом экран повернулся к третьему бандиту.

Тот всё ещё стоял на своей дорожке, пустой, неподвижный, с тонкой струйкой крови под носом.

— ИЛИ ТЫ ЗАБЫЛ, ЧТО У НАС ЕЩЁ ОДИН ИГРОК?

Свет погас.

Остались только два тусклых луча: один на Каэле, второй — на кататоническом человеке, которого шоу ещё не решило, как использовать.

В темноте мониторы шептали статикой.

Шоу больше не просто развлекалось.

Оно начинало злиться.

* * *

Тьма не принесла тишины.

Она опустилась на студию плотным синтетическим слоем, пахнущим горелой изоляцией, дешёвой ванилью и кровью, которую слишком быстро убрали с пола.

Беговые дорожки втянулись под глянцевые квадраты. Где-то наверху скрежетали лебёдки. Невидимые механизмы ворочали декорации, перестраивая пространство под новый жанр.

Каэль стоял неподвижно.

Кровь Энрике и наркомана застывала на его руках, стягивая кожу. Он ненавидел грязь. Не из эстетической прихоти. Грязь была формой энтропии. Доказательством того, что мир гниёт и пытается оставить след на всём, чего касается.

А сейчас он сам был покрыт ошмётками чужого конца.

Он прислушался к себе.

В основании черепа пульсировало знакомое чувство.

4:44.

Не время. Не цифры.

Рваный шов в ткани мира.

Та самая внутренняя вибрация, которая будила его каждое утро, когда реальность на миг переставала притворяться стабильной. Здесь это ощущение было ближе. Грубее. Как если бы кто-то взял тонкий механизм рассвета и собрал из него дешёвый телевизионный аттракцион.

Аномалия была нестабильна.

Она жрала энергию с чудовищной скоростью, поддерживая невозможную студию, аудиторию, правила, роли, смерть.

И всё равно продолжала играть.

Щёлк.

Свет вернулся.

Теперь он был мягким, розово-пурпурным, интимным. Из динамиков потёк смус-джаз — саксофон, клавишные, липкая мелодия из дешёвого романтического шоу восьмидесятых.

Каэль почти пожалел, что недавно упоминал нормальный джаз.

— О-О-О, ВЫ ТОЛЬКО ПОСЛУШАЙТЕ ЭТУ МУЗЫКУ! — голос Ведущего снова стал бодрым, но в нём появилась вкрадчивая бархатная мерзость.

Из пола поднялась новая декорация.

Два барных стула, обитых красным бархатом. Между ними — матовая пластиковая ширма с неоновыми сердцами.

Мониторы в темноте протянули:

— У-у-у-у-у...

Каэль посмотрел на последнего бандита.

Крупный, татуированный, он стоял неподвижно, с открытым ртом и стеклянными глазами. Из носа текла тонкая струйка крови. Его мозг больше не пытался участвовать в происходящем.

Для человека это было спасением.

Для телевидения — провалом.

Скрипт снова вошёл в тело.

Бандит дёрнулся. Левая нога поехала вперёд, не сгибаясь в колене. Потом правая. Суставы щёлкали, мышцы сопротивлялись, но невидимые нити тащили его к стулу.

Он начал тихо мычать.

Сознание всё ещё было где-то внутри. Запертое, раздавленное, но живое. Достаточно живое, чтобы чувствовать, как чужая воля двигает его костями.

Его усадили.

Спину выпрямили.

Плечи развернули.

Потом скрипт взялся за лицо.

Уголки губ поползли вверх. Щёки натянулись. Глаза расширились. На парализованное лицо бандита легла маска смущённого романтического ожидания.

Из правого глаза выкатилась слеза.

Он плакал от ужаса.

Но улыбался как участник передачи о любви.

— НАШ СЛЕДУЮЩИЙ ИГРОК! — Ведущий проскользил к ширме. На его кинескопе Купидон стрелял из лука в горящее сердце. — ОН МОЛОД, ОН ГОРЯЧ, И ОН ИЩЕТ СВОЮ ВТОРУЮ ПОЛОВИНКУ! НО СМОЖЕТ ЛИ ОН УГАДАТЬ, КТО ПРЯЧЕТСЯ ЗА ШИРМОЙ?!

Прожектор высветил силуэт за матовым пластиком.

На втором стуле кто-то сидел.

Или что-то.

Фигура была слишком квадратной. Слишком ровной. Она пульсировала, но не как плоть. Скорее как экран, который пытается удержать изображение после потери сигнала.

Каэль прищурился.

Его зрение увязло в пластике.

За ширмой не было тепла. Не было сердцебиения. Не было дыхания.

Оттуда тянуло озоном, горелой медью и тем сухим холодом, который появляется в воздухе за секунду до удара молнии.

— ПРАВИЛА ИГРЫ “УГАДАЙ, КТО?”! — объявил Ведущий. — НАШ УЧАСТНИК ЗАДАЁТ ТРИ ВОПРОСА ТАИНСТВЕННОМУ ГОСТЮ! ЗАТЕМ УГАДЫВАЕТ ЕГО ПРОФЕССИЮ! УГАДАЕТ — РОМАНТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ! НЕ УГАДАЕТ... ЧТО Ж, ЛЮБОВЬ ЗЛА!

Аплодисменты.

Ведущий сунул микрофон бандиту почти в рот.

— ПЕРВЫЙ ВОПРОС!

Челюсть бандита дёрнулась. Сустав щёлкнул, выходя из паза.

— П-привет... — выдавил он чужим голосом. — Расскажи... о своих увлечениях...

Из-за ширмы ответили.

Это не было речью.

Скорее аварией, которой придали грамматику.

Белый шум. Гул высоковольтной линии. Треск старого телевизора. Запись автомобильного столкновения, пропущенная через горло мёртвого диктора.

— Я ЛЮБЛЮ НАБЛЮДАТЬ, КАК СТИРАЮТСЯ ЭПОХИ, — сказал Гость.

Пластиковая ширма мелко задрожала.

— Я КОЛЛЕКЦИОНИРУЮ ПОСЛЕДНИЕ ВЗДОХИ ВИДОВ, КОТОРЫЕ ПОСМЕЛИ СЧИТАТЬ СЕБЯ ВАЖНЫМИ. И ИНОГДА... ВЫШИВАЮ КРЕСТИКОМ.

Закадровый смех загоготал.

Каэль перестал смотреть на бандита.

Он смотрел на ширму.

В словах Гостя было слишком много знакомого: стирание эпох, исчезновение видов, память, которую кто-то аккуратно вырезает из мира. Это уже не было обычной студийной шуткой.

Аномалия проговорилась.

Или хотела, чтобы он услышал.

— КАКАЯ РАЗНОСТОРОННЯЯ ЛИЧНОСТЬ! — восхитился Ведущий. — ВТОРОЙ ВОПРОС!

Бандит задыхался в собственной улыбке.

— К-какое... твоё любимое блюдо?

— ЗАБЫТЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТЕЙ, — ответил Гость сразу. Свет за ширмой мигнул багровым. — СТРАХ ТЕХ, КТО ПОНИМАЕТ, ЧТО ИХ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛО. И ПАСТА КАРБОНАРА. БЕЗ СЛИВОК.

— ИСТИННЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ РЕЦЕПТ! — завопил Ведущий. — ТРЕТИЙ ВОПРОС!

Бандит попытался сомкнуть зубы.

Скрипт не позволил.

Голова сама склонилась набок в кокетливом жесте.

— Любишь ли ты... долгие прогулки... по пляжу?

Мониторы протянули нежное:

— А-а-а-ах...

Гость за ширмой стал тише.

От этого его голос сделался страшнее.

— Я ЛЮБЛЮ ВСПАРЫВАТЬ АТМОСФЕРУ И ПИТЬ ОШИБКИ ПРИЧИННОСТИ, — сказал он. — ЛЮБЛЮ ТРЕСК СВЯЗЕЙ, КОТОРЫЕ ДЕРЖАТ МИР ВМЕСТЕ. И ПЕСОК. ДА. ПЕСОК ПРИЯТНО ХРУСТИТ НА ЗУБАХ.

Каэль скрестил руки на груди.

Ему стало окончательно ясно: эта передача была не просто ловушкой.

Она была переводчиком.

Чем-то между сломанной реальностью и его сознанием. Аномалия не могла говорить напрямую, поэтому говорила форматами: викториной, романтическим шоу, рекламой, призами, наказаниями.

И чем дольше она говорила, тем ближе подбиралась к главному.

— ВРЕМЯ ВЫШЛО! — Ведущий ткнул микрофон в окровавленный рот бандита. — КТО ЖЕ ПРЯЧЕТСЯ ЗА ШИРМОЙ?!

Бандит посмотрел на Каэля.

Не как враг.

Как человек, которого оставили в комнате с богом и мясорубкой, и он всё ещё надеялся, что бог вмешается.

Каэль не вмешался.

Он был не спасателем.

Он был свидетелем вскрытия.

— У-учитель... — прохрипел бандит. — Учитель начальных классов?

Тишина.

Музыка оборвалась.

На экране Ведущего вспыхнула красная буква:

Х

БЗЗЗЗЗЗЗТ!

— НЕПРАВИЛЬНО! — взревел Ведущий. — ОН РАБОТАЕТ В НАЛОГОВОЙ!

Неоновые сердца взорвались искрами.

Ширма рухнула.

За ней сидел куб.

Не тело. Не монстр. Не механизм.

Куб из телевизионной статики.

Чёрно-белые пиксели бешено крутились внутри прозрачных граней. Из боков торчали кабели, антенны, ржавая проводка, влажные жилы чего-то слишком похожего на нервы. Он пульсировал, как сердце экрана, который давно должен был погаснуть.

Бандит закричал.

Скрипт наконец отпустил его голос — ровно настолько, чтобы получить чистый звук ужаса.

Из куба выстрелили кабели.

Они обвили шею, грудь, руки. Пробили куртку, кожу, мышцы. На концах вспыхнули синие искры.

— НЕТ! МАМА! — завизжал бандит.

Куб дёрнул его к себе.

Не быстро.

Смакуя.

Тело втягивалось в статику по сантиметру. Голова первой вошла в чёрно-белую воронку. Послышался мокрый хруст, смешанный с электрическим треском. Плечи сложились под неправильным углом. Кости перемалывались не в фарш, а в помехи.

Последним исчез грязный ботинок.

ГЛУП.

Куб удовлетворённо пульсировал на стуле.

Из одного кабеля капнула кровь.

Аудитория ревела.

Каэль выдохнул через нос.

— Вы издеваетесь, — тихо сказал он.

— КАКАЯ ТРАГЕДИЯ! — Ведущий театрально смахнул невидимую слезу. — НАШ УЧАСТНИК НЕ СМОГ РАСПОЗНАТЬ НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ! НО ЭТО ЗНАЧИТ...

Музыка сменилась.

Низкие струнные. Глухой удар барабана. Финальная интонация телешоу, где сейчас либо вручат миллион, либо убьют кого-то ради рейтинга.

Прожекторы погасли один за другим.

Остался один столб холодного света.

Он ударил в Каэля.

— НАШ МОЛЧАЛИВЫЙ ДРУГ ОСТАЛСЯ ОДИН! — голос Ведущего перешёл в зловещий шёпот. — ОН ПЕРЕЖИЛ ВРАЩЕНИЕ СМЕРТИ! ПОПИЛ ЧАЙКУ С БЕНЗОПИЛАМИ! УВИДЕЛ ЛЮБОВЬ В ЕЁ ИСТИННОЙ ФОРМЕ! И ТЕПЕРЬ...

Сцена вокруг начала исчезать.

Барные стулья, ширма, куб, кровь — всё выключалось слоями, будто кто-то снимал декорации с самой реальности.

Остались чёрная пустота, Каэль, Ведущий и один столб света.

Температура упала.

Воздух стал сухим, колючим, пахнущим морозом и медью.

Ведущий подошёл ближе.

Кинескоп больше не показывал улыбок. Экран светился ровным холодным синим.

Как экран смерти.

— Финал, — сказал он.

Теперь это был не голос шоумена.

Это был голос самой аномалии — древний, голодный, лишённый кривляний.

Над ними вспыхнула красная надпись:

СУПЕР-ИГРА

— Ответишь правильно, — сказал Ведущий, — вернёшься в свою жалкую реальность.

Каэль посмотрел в синий экран.

— А если я просто оторву тебе голову?

Тихий синтетический смешок.

— Физика здесь не работает, аномалия номер ноль. Ты в эфирной сетке. Ты — контент. А контент не бьёт режиссёра.

Каэль не изменился в лице.

Но внутри эта фраза заняла своё место.

Аномалия номер ноль.

Не оскорбление.

Классификация.

Значит, она знала о нём больше, чем показывала.

— Вопрос на твою жизнь, — сказал Ведущий.

Тишина стала почти физической.

— Каков вес надежды в тротиловом эквиваленте, если умножить его на время 4:44?

Перед Каэлем вспыхнул таймер.

10...

9...

8...

Вопрос был бессмысленным.

Но не случайным.

Надежда.

Взрыв.

4:44.

Аномалия снова пыталась заставить его играть в драму. Искать символ, испугаться цифр, придать вопросу важность.

Каэль посмотрел на Ведущего так, как смотрят на насекомое, решившее объяснить гравитацию.

— Ноль, — сказал он.

Таймер замер на шести.

Экран Ведущего вспыхнул красным.

— НЕПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ — КЛУБНИЧНЫЙ ВКУС!

Сирены взвыли.

Мониторы начали скандировать:

— НА-КА-ЗАТЬ! НА-КА-ЗАТЬ! НА-КА-ЗАТЬ!

Из пола вокруг Каэля вырвались секции бронестекла. Они сомкнулись над головой, образуя прозрачный цилиндр.

Каэль ударил костяшками по стенке.

Глухо.

Без вибрации.

Не стекло.

Концепция тюрьмы, оформленная как стекло.

— СУПЕР-ИГРА ПРОИГРАНА! — радостно объявил Ведущий. — ВРЕМЯ УТИЛИЗАЦИИ КОНТЕНТА!

Из решёток в полу поднялась статика.

Не дым.

Жидкий телевизионный шум.

Чёрно-белые пиксели заполнили дно капсулы и поползли вверх по ногам Каэля. Там, где они касались обуви, кожа ботинок распадалась на цифровую рябь. Затем шум добрался до плоти.

Боль была настоящей.

Острой.

Электрической.

Тысячи микроскопических укусов впивались в кожу, стирая клетки быстрее, чем регенерация успевала их собирать заново.

Ведущий ходил вокруг капсулы.

— СМОТРИТЕ, КАК ОН БУДЕТ СТРАДАТЬ! ДАЙТЕ НАМ ЭМОЦИИ! ДАЙТЕ НАМ РЕЙТИНГИ!

Мониторы ревели.

Невидимые камеры смотрели на него со всех сторон. Каэль чувствовал их как холодные пальцы на коже.

Аномалия ждала.

Крика.

Паники.

Ударов по стеклу.

Отчаяния.

Она хотела финальную сцену.

И тогда Каэль понял, как её убить.

Не силой.

Не кровью.

Не пафосом.

Пустотой.

Он расслабился.

Опустил руки.

Выпрямил спину.

С лица исчезли боль, злость, раздражение. Всё. До последней морщины. Осталась только ровная, бездонная скука существа, которое уже видело достаточно концов света, чтобы не впечатляться плохо поставленной викториной.

Статика поднялась до бёдер.

Каэль широко зевнул.

Потом посмотрел на свои ногти.

Так, будто ждал очереди в учреждении с плохо работающим кондиционером.

Студия дрогнула.

Скандирование сбилось.

— НА-КА... на... ка...

Несколько мониторов погасли.

Ведущий остановился.

— Эй, — сказал он.

Каэль не смотрел на него.

Он рассматривал ноготь на большом пальце.

— ЭЙ! — Ведущий ударил микрофоном по капсуле. — ТЫ ДОЛЖЕН КРИЧАТЬ! ЭТО СМЕРТЕЛЬНАЯ ЛОВУШКА! ТЕБЕ БОЛЬНО!

Каэль медленно повернул голову.

Посмотрел на Ведущего взглядом человека, которого отвлекли от неинтересной мысли ещё более неинтересным звуком.

Потом тяжело вздохнул.

На стене вспыхнул термометр:

РЕЙТИНГИ

Красная полоса начала падать.

90%.

70%.

40%.

— НЕТ! — голос Ведущего сорвался в писк. — НЕТ-НЕТ-НЕТ! РЕКЛАМОДАТЕЛИ УХОДЯТ! СДЕЛАЙ ЛИЦО! УМОЛЯЙ О ПОЩАДЕ! ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

Мониторы свистели.

Не радостно.

Разочарованно.

Рейтинг упал до десяти.

Статика остановилась.

Без внимания она перестала быть кислотой. Перестала быть приговором. Стала просто спецэффектом — рябью, которой никто не верит.

Рейтинг упал до нуля.

Термометр лопнул с жалким звуком спущенного шарика.

Капсула пошла трещинами.

Концепция тюрьмы умерла вместе с жанром.

Каэль поднял взгляд.

Скука исчезла.

Вернулась ярость.

Тихая. Холодная. Очень старая.

— Шоу закрывается, — сказал он.

Короткий удар.

Капсула разлетелась.

Осколки пластика и стеклянной идеи брызнули наружу, смешиваясь с умирающей статикой.

Каэль шагнул вперёд.

Кожа на ногах была покрыта ожогами и цифровыми язвами, но уже затягивалась, выпуская тонкий пар.

Ведущий попятился.

— ОХРАНА! — завизжал он. — СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ! РЕЖИССЁР, У НАС ПРОРЫВ КОНТЕНТА!

Из темноты метнулись маскоты.

Уже не кролики-уборщики.

Раздутые плюшевые твари с расходящимися швами, мышцами под грязной тканью и металлическими конструкциями внутри. В лапах — топоры, электрошокеры, крючья.

Каэль посмотрел на них.

Потом — наверх.

Над сценой ещё висела надпись:

СУПЕР-ИГРА!

Жёлтый восклицательный знак в конце дрожал, истекая неоном.

Каэль подпрыгнул.

Рука сомкнулась на знаке.

Он оторвал его с сухим треском, будто вырвал кость из светящегося скелета. Двухметровый символ оказался твёрдым, гудящим, острым на конце.

Первый маскот бросился с топором.

Каэль приземлился уже в движении.

Восклицательный знак вошёл твари в грудь, пробив плюш, плоть и металл. Из раны хлынула ярко-красная кровь. Каэль провернул знак и швырнул тело в сторону.

Второго он ударил тупым концом в голову.

BONK.

Мультяшный звук наложился на настоящий мокрый треск черепа.

Третий замахнулся электрошокером. Каэль поднырнул, схватил его за горло и сжал. Позвонки хрустнули. Четвёртого он встретил телом третьего, приняв разряд на умирающего маскота, потом ударом колена вмял человеческое лицо внутри плюшевой головы.

Пятый попятился.

Каэль подошёл спокойно, почти лениво.

Вывернул ему руку в плечевом суставе и ударил ладонью в грудь.

Сердце внутри лопнуло.

Тишина.

Пять тел лежали на неоновом полу, уже перестававшем быть неоновым.

Каэль повернулся к Ведущему.

Тот стоял на краю сцены. Экран почернел. На нём мигал маленький белый курсор.

— Мы можем договориться, — пискнул динамик голосом из рекламы зубной пасты. — Контракт. Прайм-тайм. Собственное шоу. У тебя есть потенциал. Ты... нетелегеничный, но в этом есть ниша.

Каэль подошёл.

Не торопясь.

Он не ударил.

Не сорвал кинескоп сразу.

Просто взял микрофонный провод, тянущийся от руки Ведущего к его шее, и медленно обмотал его вокруг искрящегося основания кинескопа.

— Ты забыл главную фразу, — сказал Каэль.

Ведущий захрипел. Экран вспыхнул помехами.

Каэль натянул провод.

Пластик затрещал. Внутри шеи рвались кабели.

— Не переключайтесь, — произнёс он.

И рванул.

Кинескоп лопнул внутрь себя с глухим вакуумным хлопком. Искры брызнули во все стороны. Фиолетовый пиджак загорелся. Тело Ведущего дёрнулось и рухнуло на пол.

Музыка умерла.

Софиты погасли один за другим.

Студия начала гнить.

Пол трескался и осыпался в пустоту. Неоновые вывески тускнели, стекая серой слизью. Воздух наполнился запахом мокрого картона, палёной пыли и старого телевизора, который слишком долго показывал мёртвый канал.

В темноте синхронно поднялись зрители.

Сотни белых экранов.

Без лиц.

Без тел.

Они больше не аплодировали.

Они просто смотрели.

Не сердито.

Не испуганно.

Запоминающе.

Каэль стоял среди умирающей студии с куском провода в руке и понял: аномалия не умерла.

Она закрыла выпуск.

Из разбитого кинескопа донёсся ровный машинный сигнал:

— Пииииип... Программа передач на сегодня окончена. До встречи в 4:44...

Белая вспышка.

З-З-З-З-Т.

Удар.

Каэль врезался спиной в мокрый асфальт.

Лёгкие выбросили воздух. В лицо ударил ледяной дождь. Запахло мусором, мочой, сырым бетоном и Кито — настоящим, грязным, человеческим.

Он открыл глаза.

Тот же переулок.

Тот же синий фонарь.

Та же ночь.

Каэль медленно поднялся на локте.

По внутренним часам прошло меньше минуты.

Пальто промокло насквозь.

Но не только от дождя.

Он посмотрел на руки.

Костяшки были сбиты до мяса. Под ногтями застряли куски кожи. Правая ладонь сжимала не оборванный провод.

Ржавую водосточную трубу.

Каэль разжал пальцы.

Труба упала в красную лужу.

Только теперь он увидел тела.

Четверо.

Все здесь.

Никакой вафельницы. Никаких кубиков. Никакого телевизионного гостя из статики. Никаких маскотов.

Просто переулок.

И люди, которых он убил руками, пока его сознание смотрело передачу.

Главарь со шрамом лежал у стены. Грудная клетка была проломлена внутрь, рёбра торчали сквозь кожаную куртку. Наркоман лежал лицом вниз, голова вывернута почти на сто восемьдесят градусов. Третий — с раздавленным черепом. Четвёртый — у мусорных баков, с горлом, превращённым в мокрую, бесформенную щель.

Каэль смотрел на них.

Дождь смывал кровь с его лица.

Студия была фильтром.

Сценарием.

Переводом.

Пока он сражался с шоу, его тело в реальном мире выполняло монтаж. Каждый маскот, каждая декорация, каждый победный номер имел соответствие здесь, в грязном переулке.

Аномалия не просто поймала его.

Она заставила его насилие выглядеть как развлечение.

И это было почти умно.

Каэль поднял взгляд на мигающий фонарь.

Синий свет дрогнул.

На долю секунды внутри лампы вместо неона вспыхнул белый прямоугольник — маленький экран без изображения.

Потом всё стало обычным.

Почти.

Каэль вытер лицо рукавом.

— Ненавижу, — сказал он в пустой переулок, — шоу талантов.

Дождь продолжал падать.

Но теперь он снова падал прямо.

* * *

Туман над горами Кито никогда не был просто туманом.

Он висел между склонами тяжёлыми серыми пластами, цеплялся за деревья, ложился на камни влажной тканью и пах мокрым базальтом, пеплом, гниющими орхидеями и старыми тайнами, которые город предпочитал не вспоминать.

Каэль шёл вверх по извилистой тропе.

Тяжёлые ботинки ступали по лужам и гравию почти бесшумно. В серой пелене он казался не человеком, а дефектом пейзажа — тенью, которая решила сменить место.

Далеко внизу Кито мерцал оранжевыми и неоновыми пятнами. Город спал, коротко, беспокойно, по-человечески. Он не знал, что над ним реальность истончилась до мокрой папиросной бумаги.

Каэль чувствовал себя отвратительно.

Не из-за усталости.

Физическая усталость давно перестала быть для него убедительным аргументом.

Из-за грязи.

Пальто отяжелело от дождя, крови, машинного масла и чего-то сухого, синтетического, что осталось после телевизионной статики. Кровь четырёх уличных бандитов подсыхала на ткани, превращая дорогую шерсть в жёсткий тёмный панцирь.

Правая рука уже заживала. Кожа стягивалась, выталкивая наружу микроскопические частицы ржавчины от водосточной трубы.

Но хуже была фантомная грязь.

Каэль всё ещё чувствовал на лице ту улыбку.

Натянутую.

Пластмассовую.

Не свою.

Скрипт аномалии залезал под кожу, дёргал за нервы, пытался превратить его тело в реквизит. Он мог спокойно относиться к боли. К крови. К разорванной плоти. К смерти.

Но потеря контроля была оскорблением совершенно другого уровня.

Тропа повернула.

Туман нехотя расступился, открывая ворота замка.

Кованые створки возвышались над дорогой, сплетённые из железных ветвей с острыми пиками. На прутьях то появлялись, то исчезали тёмные пятна, будто металл вспоминал чужую кровь и тут же забывал её.

За воротами громоздился замок.

Огромный, асимметричный, вросший в скалу. Тёмный камень башен уходил в облака. В некоторых окнах горел тусклый свет, хотя Каэль точно знал: в этих крыльях никто не жил уже сотни лет.

У ворот спорили.

Бруно сидел на корточках в луже у каменного столба и грыз длинную трубчатую кость с ошмётками мяса. По размеру она могла принадлежать крупной собаке.

Или невысокому туристу.

Гаш висел вниз головой на горгулье над аркой. Его тощее тело в серой облезлой шерсти раскачивалось на ветру. Металлическая челюсть поскрипывала. Одной рукой он пытался вставить собственный левый глаз обратно в глазницу, второй ловил его, когда тот выпадал.

— Я тебе говорю, это был не почтальон, — булькнул Гаш, наконец запихнув глаз на место. Тот сразу начал смотреть в сторону, независимую от второго. — У него не было сумки. И он пах страхом и корицей. Почтальоны так не пахнут. Они пахнут счетами и отчаянием.

Бруно проглотил кусок хряща.

— Мясо есть мясо. Мясо было в нашей зоне. Я съел мясо.

— Это не аргумент.

— Это философия.

— Ты вчера пытался съесть свою тень.

— Она двигалась, когда я стоял.

— Это называется “тень”, Бруно.

— Подозрительно удобное название.

Каэль вышел из тумана.

Гаш первым его заметил. Оба его глаза на секунду сфокусировались.

Потом он отцепился от горгульи, перевернулся в воздухе и рухнул на брусчатку с мокрым мясным шлепком. Колено вывернулось наружу. Гаш посмотрел на торчащую кость, ударил по ней кулаком, вправляя сустав, и вытянулся во фрунт.

Бруно подавился костью, закашлялся, выплюнул окровавленный хрящ и тоже вскочил.

— Босс, — прохрипел Гаш, принюхиваясь. — Ты пахнешь... сложно.

— Кровь, — сказал Бруно с голодным интересом. — Много крови. Человеческая. Свежая. Ещё пластик. Горелый. Босс, ты жарил людей в пластике? Зачем? Это портит вкус.

Каэль остановился перед воротами.

Он не посмотрел на них.

— Открыть.

Голос был тихий.

Ровный.

И настолько пустой, что даже Бруно перестал жевать.

Гаш ударил металлической рукой по скрытому механизму в каменном столбе.

Внутри стен застонали древние шестерни. Цепи натянулись со звуком, похожим на сдержанный рык. Тяжёлые створки медленно разошлись.

Замок впускал хозяина.

Каэль почувствовал это сразу.

Камень под ногами стал чуть теплее. Воздух во дворе уплотнился, словно огромное невидимое существо свернулось у входа и подняло голову.