4:44
— Ты обманываешь! — взвыл Бруно, поднимаясь на дыбы. Его сломанный позвоночник щёлкнул, как сухая ветка. — Ты в прошлый раз кинул почтальона целиком! Я его не донёс!
— Потому что ты его сожрал по дороге, идиот.
— Я был голодный!
— Ты всегда голодный.
— Он пах печеньем!
— Он пах страхом и дешёвым одеколоном. Базовые правила, Бруно. Апорт — это когда ты приносишь вещь, а не перевариваешь её.
Эстебан скулил. Дыхание стало коротким, рваным. Реальность перед глазами плыла, распадалась на пятна тумана, крови и серой каменной стены. Он смотрел на собственную руку, которой два гниющих чудовища размахивали как игрушкой для собак, и мозг отказывался связывать это с ним. Рука была отдельно. Боль отдельно. Кольцо отдельно. Он сам — где-то далеко, за толщей звона в ушах.
Гаш широко размахнулся. Мышцы на его плече натянулись с влажным треском, суставы скрипнули. Бруно мгновенно замер. Его единственный глаз расширился, тело припало к земле, сжавшись в уродливую пружину. Когти прочертили по камню белые царапины.
— Апорт, — сказал Гаш.
И кинул.
* * *
Гаш был мертвецом, а у мертвецов с координацией всегда были сложные отношения. Особенно если нижняя челюсть заменена ржавым металлом, одно плечо держится на сухожилиях сомнительной давности, а в голове вместо дисциплины живёт уверенность, что бросать части курьеров — нормальный способ начать день.
Он кинул криво.
Слишком сильно. Слишком высоко. И совсем не туда, где оставалось свободное пространство двора.
Оторванная рука Эстебана взмыла в туманный воздух. Она вращалась, как кровавый бумеранг, разбрызгивая тёмные капли. Кровь легла на лица гаргулий, на кованые перила, на влажные камни, на стеклянные глаза старых статуй, которые и без того выглядели так, будто давно пожалели о своём участии в архитектуре.
На долю секунды рука зависла в верхней точке дуги.
Не потому, что так работала физика. Физика к этому утру уже начала терять терпение.
Осколки тумана вокруг неё дрогнули, вытянулись тонкими нитями и сложились в почти правильный круг, будто пространство попыталось на мгновение вспомнить какой-то чертёж. Потом всё сорвалось. Рука полетела дальше.
Бруно взвизгнул. Звук получился тонкий, радостный, почти щенячий, и от этого становился вдвое хуже.
Он сорвался с места.
Такой массы не должно было существовать в таком ускорении. Брусчатка под задними лапами взорвалась каменными осколками. Бруно нёсся, задрав морду вверх и не мигая своим единственным жёлтым глазом. В его гниющем мозге осталась одна задача: поймать. Не подумать. Не остановиться. Не заметить стену, скамью, урну, архитектурное наследие, чужую жизнь или последствия.
Он снёс чугунную скамью и даже не понял этого. Скамья разлетелась на три части с сухим металлическим визгом. Потом Бруно плечом ударил каменную урну весом в пару сотен килограммов, и та улетела в сторону, как пустая банка.
Он нёсся прямо к восточной стене двора.
Точнее — к экспериментальной теплице Малёка.
Теплица была одним из немногих мест в замке, куда даже Гаш обычно старался не заходить без необходимости. Не из уважения к растениям. С уважением у Гаша тоже были сложные отношения. Просто однажды он наступил на что-то маленькое, фиолетовое и пушистое, а потом три дня разговаривал только древнешумерскими угрозами и плакал смолой из ушей.
Теплицу пристроили к стене замка несколько веков назад. Почерневший свинцовый каркас держал витражные стёкла, сплавленные по технологии, которую алхимики унесли с собой в могилы, а потом, если верить Морре, унесли ещё дальше, потому что могилы тоже не выдержали их характера. Внутри теплицы жил отдельный климат. Влажный, тёплый, нервный. Сквозь мутное зеленоватое стекло пульсировал свет аномальной флоры. Там росли вещи, которым не хватало приличия называться растениями и не хватало свободы считаться животными.
Малёк ухаживал за теплицей так, будто это был его ребёнок. Очень опасный ребёнок. С зубами. И корнями.
Никто в замке не подходил к ней ближе чем на десять шагов.
Рука Эстебана перелетела через невысокую кованую ограду, ударилась о центральное стекло, оставила на нём широкий кровавый мазок и с влажным шлепком соскользнула внутрь через приоткрытую створку.
Бруно это не остановило.
В его картине мира препятствий не существовало. Если между ним и игрушкой стояла стена, значит, стена ошибалась.
Две с половиной тонны мёртвой плоти врезались в свинцовый каркас и каменную кладку фундамента. Звук удара был не похож на разбитое стекло. Он был ниже, тяжелее, глубже. Словно в хрустальный собор на полном ходу въехал товарный поезд, гружённый сырым мясом и арматурой.
Свинцовые рамы выгнулись и лопнули. Алхимическое стекло, пережившее землетрясения, войны, три внутренних переворота нечисти и несколько циклов 4:44, разлетелось на миллионы зелёных искр. На миг осколки не упали. Они повисли в воздухе, дрожа и отражая двор под неправильными углами: в одном отражении Бруно ещё только бежал, в другом уже лежал, в третьем теплица была целой, а в четвёртом за ней открывалась чёрная вертикальная шахта, которой там никогда не было.
Потом замок словно моргнул.
Осколки рухнули разом.
Бруно не удержался на лапах. По инерции он упал на брюхо и въехал прямо в недра теплицы, вспахивая когтями ухоженные грядки. Его туша прошла по центральному сектору как бульдозер. Земля, стекло, зелёная слизь и корни взметнулись в стороны.
А затем раздался звук.
Сначала тихий. Почти обиженный.
Через долю секунды он превратился в акустическое оружие.
Бруно проехался брюхом по грядке с мандрагорами.
Это были не те мандрагоры, о которых писали человеческие травники, рисуя на полях маленьких уродцев с жалкими ножками. Малёк выращивал хищный сорт. Их толстые бледные тела до неприятного напоминали недоношенных младенцев, только с кольцами корневых зубов вместо ртов и тонкими чёрными жилками под прозрачной кожицей.
Под весом Бруно они лопались.
И кричали.
Визг был полон такой древней, концентрированной ненависти, что у Эстебана из носа пошла кровь, хотя крови в нём и так оставалось всё меньше. Зелёный едкий сок брызгал во все стороны, прожигая дыры в остатках шерсти Бруно. Оборотень заскулил, завертелся на месте и попытался стряхнуть с себя прилипшие ошмётки корневищ, которые продолжали орать даже после того, как их раздавили.
Гаш увидел, что Бруно забрал всю игру себе, и счёл это личным оскорблением.
— Эй! Я кидал! — взревел он. — Моя очередь грызть!
Он рванул следом и влетел в пролом, не сбавляя скорости. Металлическая лапа поскользнулась на слизи мандрагор. Гаша занесло. Его длинное тело развернуло боком, и он со всего размаха проехался мордой по соседней, самой тёмной грядке.
Там росли оракул-грибы.
Редчайший вид флоры, который Малёк выращивал в абсолютной темноте семьдесят лет. Грибы были размером с человеческую голову, бледно-синие, с медленно пульсирующими шляпками. Они синхронизировались с сердцебиением замка, чувствовали петли рассветов и, по слухам, знали несколько вариантов конца вселенной. Из-за одного спора оракул-грибов Совет Теней когда-то уничтожил малый Род, три монастыря и библиотеку, которой задним числом перестали приписывать существование.
Грибы знали слишком много.
Но они не знали, что однажды на них приземлится половина гниющего оборотня.
Гаш вмял их в чернозём.
Оракул-грибы с влажным хрустом превратились в сизую светящуюся кашу. Перед окончательным исчезновением их коллективный разум успел выдать последнюю истину. Она прозвучала прямо в мозгу всех присутствующих многоголосым, обиженным писком:
— Мы так и знали-и-и!
И всё затихло.
Двор замер. Стекло перестало звенеть. Пыль, споры и сизая пыльца медленно оседали в тумане. Уцелевшие мандрагоры всхлипывали в земле, издавая влажные, мстительные звуки.
Эстебан уже не кричал. Он сидел в углу с открытым ртом и смотрел на руины теплицы. Его грудь дёргалась. Изо рта выходили маленькие кровавые пузыри.
Бруно сидел посреди уничтоженной работы всей жизни Малёка. Он был перемазан зелёным кислотным соком, землёй, стеклянной крошкой и грибной пыльцой. В огромной слюнявой пасти он осторожно держал оторванную руку курьера. Хвост бил по земле с глухим довольным стуком.
Тук.
Тук.
Тук.
Гаш лежал рядом кверху брюхом и пытался выплюнуть куски чернозёма, корни и светящиеся останки грибов, намертво прилипшие к его металлической челюсти.
Потом скрипнула дверь.
Очень тихо.
Очень буднично.
Открылась старая, обитая железом деревянная дверь служебного сарая.
* * *
Из сарая вышел Малёк.
На нём был обычный садовый фартук, заляпанный землёй, соком растений и пятнами, происхождение которых в замке Каэля не обсуждали из вежливости. Карманы фартука оттягивали мелкие инструменты, пузырьки, мешочки с семенами и засушенные штуки, очень похожие на пальцы. На ногах у Малёка были тяжёлые резиновые сапоги. В левой руке он держал старый секатор с бурыми следами на лезвиях.
Он выглядел как всегда: крошечный, коренастый циклоп ростом метр с кепкой. Самое безобидное существо в замке, если не считать трёх официально зарегистрированных отравлений, одного незаконного проращивания конечностей и того случая, когда гость из рода крови две недели цвёл изнутри.
Малёк остановился на пороге.
Он не закричал. Не бросился к грядкам. Не начал причитать над разрушенной теплицей, которую собирал, укреплял и выращивал семьдесят лет. Он просто стоял и смотрел.
Тишина во дворе стала плотной. Даже Бруно перестал стучать хвостом. Уцелевшие мандрагоры заткнулись в земле, словно вспомнили, что им тоже есть что терять. Где-то в проломе теплицы медленно стекала по стеклу зелёная слизь. Сизая пыльца оракул-грибов оседала на плечи Гаша, на морду Бруно, на мокрые камни, на пальцы оторванной руки Эстебана.
Малёк сделал один шаг вперёд.
Бруно очень осторожно выплюнул руку.
Она упала на землю с мокрым шлепком.
— Малёк, — сказал Гаш из-под куска свинцовой рамы. — Это не то, чем кажется.
Малёк молчал.
— То есть технически это именно то, чем кажется, — поправился Гаш. — Но с нюансами.
Бруно медленно попятился, оставляя в чернозёме глубокие борозды задними лапами. Его единственный глаз метался между садовником, рукой и дырой в теплице. Внутри мёртвого мозга, под некрозом, голодом и собачьей радостью, с запозданием просыпался древний инстинкт: если маленькое существо молчит после того, как ты уничтожил его гнездо, лучше стать ещё меньше.
Малёк посмотрел на центральную грядку. Потом на раздавленные мандрагоры. Потом на сизую кашу, в которую превратились оракул-грибы. Его взгляд остановился на месте, где семьдесят лет росла корневая система, синхронизированная с сердцебиением замка.
Глубоко под двором снова щёлкнул металл.
На этот раз звук услышал не только Эстебан.
Гаш приподнял голову. Бруно замер. Даже гаргульи на стенах, казалось, повернули каменные морды чуть ниже.
Малёк медленно моргнул.
Его единственный глаз начал меняться.
Обычно серо-зелёный, живой и беспокойный, сейчас он стремительно темнел. Зрачок расширился, сожрал радужку и занял почти весь глаз. Склера вокруг него налилась багровым, будто изнутри к ней подступила кипящая кровь. Влажный свет теплицы отражался в этом глазу и гас, не находя поверхности.
— Ой, — сказал Бруно.
— Не ой, — прошептал Гаш. — Очень не ой.
Малёк опустил свободную руку в глубокий карман фартука. Движение было медленным, дёрганым и странно неорганическим, как у куклы, которую кто-то ведёт за нитку не с той стороны. Его короткие пальцы, перепачканные чернозёмом, извлекли небольшую чёрную колбу из толстого матового стекла.
На боку колбы был приклеен кусок малярного скотча. На нём кривым, прыгающим почерком Грума значилось:
«Стимулятор роста для мёртвого мха. ОПАСНО. Не пить, если есть позвоночник. Разрывает к хренам».
Гаш прочитал надпись. Потом посмотрел на Малёка. Потом на Бруно.
— У тебя есть план? — спросил Бруно.
— Да.
— Какой?
— Притвориться ландшафтным элементом.
Малёк поднёс колбу к лицу. Он не стал вытаскивать пробку. Просто откусил горлышко вместе с куском стекла, сплюнул осколки на брусчатку и запрокинул голову.
Чёрная жидкость пошла в него одним густым глотком.
Замок вздрогнул.
Это не было метафорой. Базальтовые плиты под ногами дрогнули, передавая вибрацию в стены, арки и кованые балконы. В глубине замка что-то ответило низким механическим гулом. Не тревогой. Не защитой. Скорее недовольным пробуждением старого устройства, которое много лет никто не должен был трогать.
Тело Малёка застыло на секунду.
Потом начало ломаться.
Сначала хрустнул позвоночник. Коротко, сухо, с таким звуком, будто кто-то переломил толстую ветку прямо у основания. Малёк не закричал. Его челюсть просто отвалилась вниз, выворачивая суставы и растягивая кожу до невозможного. Изо рта вытекла чёрная слюна, упала на камень и тут же пустила тонкий дымящийся корешок.
Плечи разошлись в стороны. Серая кожа затрещала и лопнула. Из-под неё показались не мышцы, а толстые жгуты чёрной древесины, влажные, живые, пульсирующие зелёным светом. Кости пробивали плоть белыми осколками, но не падали. Они темнели на воздухе, покрывались корой и вытягивались в шипастые ветви.
Он рос.
Фартук лопнул на груди, потом на спине, потом разлетелся грязными лоскутами. Карманы раскрылись, рассыпав по двору инструменты, семена, маленькие костяные бирки и баночку с надписью «не открывать, если дорог слух». Резиновые сапоги вздулись, треснули и разорвались, когда ступни Малёка превратились в корневые лапы. Они вонзились в брусчатку, раздвинули камни и ушли вниз.
Три метра.
Пять.
Двор застонал.
Корни прорвались из-под плит. Сначала тонкие, как пальцы. Потом толстые, как канаты. Потом огромные, венозные, с грубой чёрной корой и влажными разрывами, из которых сочился зелёный свет. Они расползались по двору, ломая кладку, поднимая камни, цепляясь за колонны и фундаменты. Один корень метнулся к луже крови под Эстебаном и впился в неё с чавкающим звуком.
Кровь исчезала быстро.
Эстебан дёрнулся, но сил даже на крик у него уже не осталось. Его глаза смотрели на корень с тихим, почти обиженным непониманием.
— Это плохо, — сказал Бруно.
— Спасибо, — ответил Гаш, выбираясь из-под рамы. — Я без тебя не разобрался.
Десять метров.
Пятнадцать.
Малёк больше не был садовником. Над двором поднималась биомасса из чёрной древесины, разорванной плоти, мышечных канатов, слепых моргающих глаз и ветвей, которые росли там, где у существа должны были быть руки. Его старый секатор не выпал. Он врос в кисть, распух, расщепился, вытянулся и превратился в пару огромных искривлённых лезвий.
Туман над двором начал вращаться вокруг его головы.
А где-то под землёй снова щёлкнул механизм.
На этот раз громче.
* * *
На балконе второго этажа стоял Каэль.
Он слегка облокотился на холодные кованые перила и смотрел вниз так спокойно, будто во дворе не рос пятнадцатиметровый растительный кошмар, а садовник всего лишь слишком эмоционально пересаживал розы. На Каэле был идеально сидящий тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука и ни одной складки, которую можно было бы обвинить в участии в происходящем. В правой руке он держал маленькую фарфоровую чашку с кофе. Пенка была плотной, ореховой и оскорбительно безупречной.
Каэль сделал глоток.
Аромат арабики смешался с запахом озона, мокрого камня, сырого мяса, грибной пыльцы и растительной ярости.
— Морра, — сказал он, не повышая голоса.
Воздух рядом с колонной пошёл рябью. Температура упала. Тень между каменными арками стала гуще, чем должна была быть утром, и из неё вышла Морра.
Она была в ярости.
Её глаза горели фиолетовым огнём, кожа казалась почти белой, а тёмные волосы, обычно собранные идеально, выбились у висков тонкими прядями. За спиной на мгновение дрогнули тени, похожие на крылья, но тут же исчезли, будто Морра усилием воли запретила себе выглядеть слишком драматично.
— Я оставила их без присмотра на восемь минут, — сказала она.
— Девять, — поправил Каэль.
Морра медленно повернула к нему голову.
— Вы считали?
— Сначала нет.
Внизу Малёк ударил корневой лапой по стене. Камень треснул. По двору прокатилась волна пыли и зелёного света. Бруно попытался отползти задом, запутался в собственных кишках и с грохотом перевернулся на спину. Гаш, наоборот, изобразил мёртвое бревно. Получалось убедительно, потому что технически он и так не был далёк от материала.
Морра посмотрела вниз. Потом закрыла глаза и очень медленно вдохнула.
— Каэль.
— Да?
— Ваши сторожевые оборотни уничтожили экспериментальную теплицу, раздавили семьдесят лет пророческой грибницы, спровоцировали садовника на запрещённую биологическую трансформацию и, кажется, дали корням доступ к крови курьера.
— В общих чертах верно.
— В общих чертах? — Морра открыла глаза. Фиолетовый свет в них стал ярче. — Это внутренний двор, а не репетиция конца света.
Каэль снова отпил кофе.
— Конец света обычно аккуратнее.
Морра посмотрела на чашку.
— Вы серьёзно пьёте кофе?
— Пока он горячий.
— Внизу Малёк пытается убить всех.
— Малёк имеет основания.
— Он сейчас сломает восточную несущую стену.
— Это уже менее обоснованно.
Внизу Малёк издал звук, который не был рёвом. Он больше походил на то, как если бы лес попытался заговорить через мясорубку. Корни взметнулись над двором и обрушились вниз. Бруно завизжал, отпрыгнул в сторону и на этот раз почти увернулся. Почти — потому что один корень всё-таки зацепил его за заднюю лапу и протащил по брусчатке, оставляя широкую полосу гнили, крови и обиды.
— Я же сказал, что притворяемся ландшафтом! — заорал Гаш.
— Я не похож на ландшафт!
— Так стань кустом!
— Я не умею!
Морра сжала переносицу.
— Я не могу так работать.
Каэль хотел ответить, но замолчал.
Под двором снова щёлкнул металл.
Сначала звук утонул бы в грохоте корней, криках Бруно и треске камня. Но Каэль услышал его отчётливо. Щелчок был сухой, точный, механический. Не похожий ни на ломающееся дерево, ни на трескающийся фундамент. Он шёл снизу. Из тех уровней замка, куда не заходили даже те, кто был достаточно стар, чтобы помнить первые названия Кито.
Каэль опустил чашку.
Морра заметила это сразу.
— Что?
Он не ответил.
Его взгляд прошёл по двору: разрушенная теплица, корни, кровь курьера, трещины в брусчатке, восточная стена, старый водосток, под которым в камне проступил тонкий круглый шов. Раньше его там не было. Или был, но замок не хотел, чтобы его видели.
Камни внутри шва дрогнули.
Очень медленно.
На ширину волоса.
Каэль поставил чашку на перила.
Морра проследила за его взглядом. Её раздражение исчезло не полностью, но стало холоднее.
— Это уже не теплица, — сказала она.
— Нет.
— И не Малёк.
— Нет.
Внизу Малёк размахнулся лезвиями, в которые превратился его секатор, и срубил одну из гаргулий с восточной стены. Каменная тварь сорвалась вниз, ударилась о брусчатку и раскололась. Изнутри посыпалась не пыль, а чёрные сухие насекомые, мёртвые уже несколько столетий.
Бруно воспользовался моментом и бросился на Малёка сбоку. Для существа его размеров это было почти изящно. Он вцепился зубами в один из корней и с довольным рычанием начал трясти его, как палку.
Малёк не посмотрел на него.
Корень обвился вокруг шеи Бруно и швырнул его через двор.
Туша весом в две с половиной тонны пролетела над брусчаткой, снесла две колонны, ударилась о стену и с мокрым хлопком сползла вниз. Стена выдержала. Замок внутри неё что-то переставил, заскрежетал, сжал трещины и заставил камень снова принять форму, которую тот уже не хотел держать.
Каэль нахмурился.
— Он удерживает двор, — сказал он.
— Замок?
— Да.
— Это хорошо?
— Пока не знаю.
Гаш тем временем отполз к руинам скамьи, поднял собственную левую лапу, посмотрел на неё, потом на Бруно, потом снова на лапу.
— У меня вопрос, — сказал он.
— Сейчас не время! — рявкнула Морра сверху.
Гаш поднял морду к балкону.
— Вопрос медицинский.
— Что?!
— Если моя нога сейчас у него в зубах, а его нога всё ещё на нём, можно ли считать, что у нас временный обмен конечностями?
Бруно из-под стены поднял голову. В пасти у него действительно торчала чужая лапа.
— Я нашёл палку, — сообщил он.
Морра закрыла лицо ладонью.
Каэль не улыбнулся.
Потому что под смехом, криками и разрушениями он услышал новый звук.
Не щелчок.
Ход.
Глубоко под двором что-то сдвинулось на один зубец.
* * *
Малёк ударил снова.
На этот раз не по Бруно и не по Гашу. Его корневая лапа врезалась в восточную стену двора, туда, где старый камень соединялся с фундаментом теплицы. Удар получился глухим и неправильным. Не снаружи внутрь, а будто изнутри наружу ответило что-то большое, спящее и раздражённое.
По кладке поползла трещина.
Морра выпрямилась.
— Если он пробьёт эту стену, южное крыло начнёт перестраиваться.
— Уже начало, — сказал Каэль.
За их спинами в глубине балкона тихо сдвинулась дверь. Та самая, которая вела в малую галерею. Ещё минуту назад. Теперь за ней был не коридор, а узкая лестница вниз, с влажными ступенями и слабым зелёным светом в глубине. Морра бросила на неё короткий взгляд и побледнела не от страха, а от злости.
— Я закрывала этот проход в прошлом веке.
— Видимо, он не согласился.
— Проходы не имеют права соглашаться.
— Объясни это замку.
Внизу Бруно наконец понял, что чужая лапа в пасти — не лучшая боевая позиция, и выплюнул её. Лапа шлёпнулась на брусчатку, несколько раз дёрнулась и поползла обратно к Гашу, цепляясь когтями за щели между камнями.
Гаш посмотрел на неё с оскорблённым достоинством.
— А вот это уже неприятно.
— Она сама идёт! — радостно сообщил Бруно.
— Конечно сама. Она умнее тебя.
Малёк опустил голову. Сотни слепых глаз на его древесном теле моргнули не одновременно. Где-то под чёрной корой двигались мышцы. Из разрывов в древесине сочился зелёный свет, смешанный с тёмной кровью. Он больше не походил на существо, которое злится из-за разрушенной теплицы. Он походил на участок древнего леса, которому слишком долго запрещали помнить, что он когда-то был хищником.
Корни вокруг него начали втягиваться в землю.
— Это хорошо? — спросил Бруно.
— Когда земля ест корни обратно? — Гаш сел, прижал лапу к обрубку и попытался удержать её на месте. — Нет, Бруно. Обычно это не хорошо.
Корни ушли под брусчатку.
Двор на секунду замер.
Потом плиты взорвались.
Из-под земли вырвались десятки чёрных жгутов. Они били снизу, как копья, пробивали камень, ломали старые водостоки, выворачивали фрагменты кладки. Один корень прошёл в метре от Эстебана и ударил в стену за его головой. Курьер даже не вздрогнул. Он уже сидел слишком тихо, с открытыми глазами и серым лицом. Корень, который пил его кровь, оторвался от лужи и на мгновение замер рядом с ним, будто прислушиваясь к остаткам жизни.
Морра увидела это.
— Курьера потом убрать, — сказала она автоматически.
— Если будет что, — ответил Каэль.
Она повернулась к нему.
— Это не смешно.
— Я не шутил.
Малёк поднял обе руки-лезвия. В тумане над ним проступили тонкие зелёные линии. Они тянулись от его тела к остаткам теплицы, к грядкам, к корням, к камням под двором. На секунду вся ботаническая зона стала похожа на схему кровеносной системы, только вместо сердца в центре был не Малёк.
Каэль увидел это.
Схема уходила вниз.
Круглый шов в брусчатке расширился ещё на волос. Под ним мелькнуло что-то металлическое. Не дверь. Не люк. Скорее край огромного зубчатого кольца.
— Морра, — тихо сказал Каэль.
— Вижу.
— Нет. Ниже.
Она посмотрела внимательнее.
Фиолетовый огонь в её глазах дрогнул.
— Этого не должно быть под двором.
— Много чего не должно быть под моим двором.
— Это другое.
Внизу Гаш наконец прижал лапу к обрубку и несколько раз ударил по ней кулаком, будто прибивал доску. Суставы встали на место с влажным щелчком. Он осторожно пошевелил когтями.
— Жить буду.
— Ты уже не живёшь, — сказал Бруно.
— Вот именно. У меня стабильность.
Бруно поднялся. Его бок был прожжён мандрагорным соком, на голове застрял кусок витража, из пасти свисала чёрная слизь. Но взгляд оставался счастливым. Он снова посмотрел на Малёка так, как собака смотрит на палку, которую ей не разрешают грызть.