Связанный мурза был спокоен и уверен.
– Рассказывай всё по порядку – к чему вам нужен хутор, зачем в деревне мор и всё что знаешь про колдуна. Всё с самого начала.
– Долго выйдет.
– Ничего, время есть.
– Что ж…
Мурза приосанился и, твёрдо глядя в глаза Воронцову, стал рассказывать. И начал, в самом деле, совсем уж издалека.
Род его проживал в Азове и издревле ходил в набеги на польские, украинские и русские земли. А что лучшее можно взять в местечках, хуторах и деревнях? Конечно, рабов. Ясырь* всегда составлял большую часть добычи и в случае погони сначала бросали возы со скарбом, но не живой товар.
Корчысовы же особо славились своей способностью довести рабов до места продажи – Истанбула. Из Азова, через Кафу, в Истанбул – вот морской путь, который исходили предки мурзы. Сдать ясырь Корчысовым считалось за удачу, ведь они брали на продажу даже и детей, чего из-за превратностей пути не делали другие.
Род их благоденствовал, пока в конце прошлого века русский царь Пётр со второй попытки не взял Азов. Тогда для всех Корчысовых наступили тяжёлые времена, промысла не стало.
Пятнадцать лет предки мурзы мыкались кто как мог. Но вот в 1711 году фортуна изменила царю, и Азов пришлось вернуть туркам. Тогда-то русских и прочих охочих перевезли в Боброцск.
В тот год род мурзы разделился – один брат с семьёй выбрал жизнь на новом месте, а второй на старом. Русские Корчысовы бедствовали – ремесло и охотничьи промыслы едва позволяли сводить концы с концами. Азовские же Корчысовы продолжили дело рода – вместе с ногаями саблей добывали ясырь у черкесов, у русских, у калмыков. Но опять же, водить рабов на продажу получалось и лучше, и выгоднее, чем брать их в походах.
Двоюродный дед Корчысова разбогател на этом, поставил дом в Азове и уже звал родню обратно, как в 1736 году снова вспыхнула война, и Азов снова был взят русскими. Тяжёлая бомбардировка разрушила новый дом, а родичи и слуги погибли.
Сам дядя в ту пору был с караваном в Крыму и не стал возвращаться. Дальше он вёл свои дела из Бахчисарая. Но и дяде везло не всю жизнь – новая, третья война с Турцией, после которой Крым стал независимым, но под рукой российской императрицы, поставила крест на работорговле. Хан-марионетка боялся испортить отношения с русскими и караваны рабов водить запретил. Дядя разорился на подарках чиновникам, но не добился никаких послаблений и умер в бедности.
– Но он жил, как и должно жить мурзе! – воскликнул Арслан порывисто и от волнения снова начал коверкать слова. – Я же в юности только глядеть на это. Детство в бараке, помогать отцу – тачать сапоги, катать валенки, резать ремни на сбрую… Ха-ха, вот смех-то: мурза – сапожник, пимокат, скорняк… – Корчысов усмехнулся, вздохнул и продолжил спокойнее: – В тринадцать лет дядя забрал меня к себе – рассказывал о всех тонкостях в перевозке и продаже живого товара, знакомил с людьми, учил турецкому языку. Всё надеялся, что Азов скоро снова перейдёт туркам и не хотел, чтобы дело рода исчезло. Только Азов и поныне ваш, а рабов я всё равно водил. И вышло это так.
После смерти дяди я вернулся сюда и занялся кожаным и меховым промыслом. Как-то после ярмарки в Воронеже я подсчитал свои скудные барыши да и засел пить в кабаке, и пил там неделю. Что было не помню, но через пару дней после того заявился ко мне Семихватов и давай расспрашивать о невольничьих рынках, о караванах, я, де, похвалялся, что были бы рабы, а довезти и продать я их смогу. Я поначалу не слушал его, но он предложил мне денег – ещё больше, чем я только что пропил, пообещал лес на дом поставить, коня подарить. Кто бы тут отказался? Впрочем, и князь тогда был не так уж богат – его соляная торговля по Дону давала прибыль, но совсем не ту, какой он жаждал. Семихватову-то подавай дворец, подавай лакеев в богатых ливреях, так, чтоб золота на них было больше, чем на губернаторском камзоле. А на торговле быстро капитал не сколотишь, если не будешь брать бесплатно, а продавать дорого. Но вот как раз такую простую штуку князь и выдумал.
Собрал он из своих, да беглых, да прочих людей ватагу, но не разбойничью, а рекрутскую. Потому как нарядил он их в мундиры, нацепил им сабли и отправил по казённым деревням за солдатами. Когда мужичков доводили до Боброцска, то уже я сажал их в широкие бочки, укрывал соляными мешками и спускал в карбасах по Дону до Азова. Оттуда на знакомом торговце морем до Кафы, а потом до Истанбула, всё по дядиному пути.
– А-а-а-а, так это мы ваших покрутчикив покосылы, нэ царских? – влез казацкий голова.
– Да.
– Уф… як гора с плеч долой! – Перещибка перекрестился на красный угол.
– А что же, в Экспедиции доходов ничего не видели? – спросил Воронцов.
– Вы знаете нашего исправника, Колоскова, всё за него делает секретарь. – Мурза многозначительно замолчал.
– А тот ходит на помочах у Семихватова, так?
– Именно так.
– Но ведь такое воровство невозможно скрыть!
– Почему же? Можно. Ревизские сказки пишутся исправно, налоги поступают исправно. Считай сам, один крепкий мужик двадцати – двадцати трех лет в Истанбуле стоит, на наши деньги, пятьсот рублей, а податей с него нужно заплатить в год три рубля с полтиной. Вот и весь ответ.
Георгий помолчал. Он никогда не задумывался над устройством жизни в Империи, и продажа крепостных никогда не вызывала в нём чувства несправедливости. Но история Корчысова внесла разлад в его убеждения. Воронцов, конечно же, протестовал против продажи крепостных туркам, но, к своему удивлению, теперь он, кажется, стал противиться и самой продаже. Впрочем, разбираться с этим сейчас не было времени.
– И что же дальше? – вернулся он к допросу.
– А так и пошло – князь ясырь собирает, я везу и продаю.
– И сколько же крепостных вы продали?
– В нашем уезде пять казённых деревень, и сейчас мужиков там не осталось. А по счёту… по счёту двести семьдесят душ.
– Ну вы и подлюки – православных нехристям продавать, – вставил своё слово Перещибка.
– А мне что, я не вашей веры. А вы-то своих мужиков сами торгуете, деревеньками продаёте-покупаете. Где разница? А там, за морем, ещё и следят за ними, потому как денег не в пример больше плачено.
– Оставь свои наставления при себе, – осерчал Воронцов. – Расскажи про мор.
– Это идея князя. Ему надоело выплачивать подати – по ревизским сказкам набежала большая сумма, а кроме того, с деревень ещё можно было баб, девок да недорослей набрать – моровое поветрие всё спишет.
– А что колдун?
– Он и вызвался болезнь устроить, иначе откуда бы её взять.
– А что ему нужно взамен?
– Не знаю, что-то зарыто здесь, под хутором, это ему надо.
– Расскажи о нём всё, что знаешь.
– Знаю немногое. Он появился в Боброцске весной, сразу после того как перебили рекрутскую команду. Узнал откуда-то, что у князя с Перещибкой вражда и тяжба и пришел прямо в усадьбу. Слуги его выкинули было, да только все, кто его выдворял, на следующий день слегли и к вечеру отошли. Оттого князь ему и поверил.
– А заради чого этот пёс шелудивый судиться со мной стал? – влез Перещибка.
– Кто, колдун?
– Семихватов!
– А-а-а… только чтобы убрать вас подальше от Берёзовки. Опасался, что вы спутаете ему планы.
– И не зря боявси, сукин выкормыш!
– А что ты знаешь о такой Прасковье, мещанке из Боброцска? – спросил Воронцов.
– Ничего, – подумав, ответил мурза. – Никогда о ней не слышал.
– А слышал ли ты от князя или колдуна, – тут Воронцов и сам несколько затруднился с определением, – про такую старую ведьму с необычными зубами?
– Нет.
Что ж, первый допрос можно было считать завершённым. Впрочем, он мало походил на допрос, каковой бы устроили мурзе в застенках Тайной Экспедиции. Скорее, беседа, но Воронцов спешил и устроил её только для того, чтобы Корчысов не успел за ночь напридумывать чего-нибудь.